— О, светлый Ангел, прости нам грехи наши. Молю тебя, в своей святой битве против скверны, будь прозорлив! Эти мальчишки ни в чём не виновны, но, если требуется жертвенная душа во искупление грехов — возьми меня… — тренер смиренно замер.

Если бы у нее остались хоть какие-нибудь силы, то захохотала бы. А тут ещё и ребра саднят — сломаны, как пить дать. Но и на объяснения у нее не было ни сил, ни времени. Поэтому Мара лишь немного приподняла волочащиеся по земле крылья и заговорила бессвязно, без выражения.

— Я, Ангел Мараэль, принимаю твою жертву. Смертный, с этой минуты твоя душа принадлежит мне. Ты будешь выполнять все мои приказы. Подчинишься не раздумывая, а коли потребуется, сложишь голову в сражении со злом. Возрадуйся этому дню, ведь он стал последним днём твоей заблудшей страстной жизни…

По щекам тренера текли благоговейные слёзы.

— Ладно, хватит разводить мокрое дело, помоги дотащить праведника.

Вместе они кое-как донесли бедного Глеба к машине.

— Ты разве забыл, как было завещано? — заметив удивление избранного, не удержалась она. — Небеса повелели: Почитай отца своего, мать и немецкий автопром.

Прежде, чем уехать, Мара вернулась на поле. Прошла мимо недобитого Шестого, мимо спящих мальчишек, мимо сумки из-под крыс, вдали замаячил маячок кареты скорой помощи.

— Ну, здравствуй Zorg… — фыркнула она, когда нашла, что искала. — И прощай… Ты извини, но сегодня состоялась наша последняя встреча…

Пулемёт слабо заскулил, когда «Морозный клинок» разрезал его пополам.

5.

Мара вернулась в человеческое обличие (крылья бы не поместились в салон) вновь шокировав Погребнюка. Рослый мужчина с первыми признаками приближающейся старости, отличался неплохой физической формой, но сейчас весь подергивался — нервничал. Больше всего он походил на Дольфа Лундгрена — ходячее воплощение арийца. Светлая кожа, светлые волосы, веснушки, идеальный прикус — короче идеал. Он даже говорил на академическом русском языке, что в двадцатые годы двадцать первого века встречалось редко. Теребил замок на олимпийке — вот-вот сорвет бегунок. Маринины руки от усталости так сильно дрожали, что она, бросила ему:

— Веди ты.

Через четверть часа, набравшись смелости, Павел наконец-то заговорил.

— Э-э-э…

— Марина, — подсказала она.

— Марина… Я прошу прощения, но может просветишь, что произошло на стадионе? — Погребнюк включил поворотник перед светофором — еще и педант…

— Я тебе отвечу честно, как есть, хотя ты все равно ничего и не поймёшь, — свинцовые веки еле поднимались. Глеб постанывал лежа на ее коленях. Хочет знать, что ж. — Шестой из колоды Чёрных сердец исполнил приказ Королевы — в случае возникновения прямого контакта, уничтожить бойцов врага. В данном случае, тебя или меня, у него это не вышло…

Тренер помолчал, не посигналил замешкавшемуся ученику на зеленом фиате, а потом вдруг спросил:

— Я такой же как ты? Я тоже…

Теперь уже опешила Марина.

— С чего ты взял?

— Хм… — он дернул плечами, как от холода, — ну, я когда был маленьким, да и после, постоянно видел во сне всякое… другой мир. Там жили люди с крыльями, там не знали воин, хотя воином был я. Там светило искусственное солнце, цвели удивительные цветы — там я был счастлив. Каждый раз просыпаясь, жалел, что это сон. Наверное, бред несу, да? — он рассмеялся как-то истерично, совсем не весело. Передернул молнию на груди. — Я всегда мечтал попасть в ту страну. Это видимо рай, да? Рай же есть?

Марина, закатив глаза, цокнула языком.

— Договорились говорить прямо. Говорю. Сны в большинстве своем просто сны. Та страна давно погибла. Того мира больше нет, — с каждым словом ей становилось тошно от себя самой, но ничего не могла поделать, продолжала. — И да, рая нет. Есть только земля, а на ней жажда власти, эгоизм, зависть, трусость, подлость и желание одних существ доказать, что их правда правее. Ничего не изменилось, просто ты узнал, что у кого-то есть крылья. Вот и всё. Всегда так было и никогда не изменится.

Павел, отвлекся от дороги, обернувшись к ней. В его взгляде были мольба и неверие, а потом сочувствие.

— Ты должно быть сильно устала. Отдохни.

«Да пошёл ты! Не веришь? Что ж, тебе же хуже».

Она так вымоталась за сегодня, что уже не могла испытывать никаких эмоций, перешла в режим автопилота. Когда прибыли на базу, провела Павла в кабинет Восьмого, передала из рук в руки, ограничившись двумя словами: «Он избранный», развернулась, зашагала прочь от расспросов. Единственное, что её ещё волновало — это раненный Глеб в машине.

Она бережно гладила его по волосам, пока он жевал не одну, а сразу две Пашиных пилюли. Изучала его черточки, родинки, ресницы, когда заснул. Беззвучно всплакнула от усталости, лишь бы не потревожить, лишь бы поскорее поправился. Трогала кончиками пальцев пуговки на его грязной рубашке. Глеб всхрапнул. Она засмеялась, заткнув руками рот, чтобы не будить. И слезы по щекам и тушь потекла. Ей стало так страшно, когда вдруг представила, что Восьмой мог и не привести его в штаб, что они могли никогда не встретиться. Марина осторожно переложила голову Глеба на свою куртку, поцеловала еле коснувшись губами уха. От запаха табачного парфюма и след простыл, от него пахло потом и кровью, но это не имело ровным счетом никакого значения.

Поехали.

Дома они по очереди приняли душ, а потом, когда совсем стемнело, сели на маленькой кухне в свете крошечного ночника, чтобы выпить пива.

— А вроде нормальный мужик — этот Погребняк, — басил Глеб. — Так о мальчишке заботился, да и не спасовал, когда всё началось…

— Погребнюк, — зачем-то поправила Марина.

«Зачем мы о нём говорим? Обними меня и прижми крепко-крепко! Ведь сегодня настоящим героем был ты».

— Угу.

— Голыми руками отделал Шестого! Как он его тогда с левой! Ты же видела? Даже бровью не повел!

«А ты один раскидал целую ораву перевертышей, и даже не вспоминаешь об этом. Любой другой на твоем месте весь вечер трындел бы только о том, какой он красавчик, а ты…».

— Мне он тоже понравился…

Глеб избегал взгляда, ерзал на стуле, то бледнел, то краснел.

— Марин… Вы — ангелы, в смысле Эллины — такие особенные, а я, я же просто, обычный… — схватил бутылку, подливая в и без того полные бокалы и горлышко дрожало в руках. — Короче, я же человек, я вам… тебе не ровня!

«Так вот в чем дело».

— Помолчи, — перебила она и наклонившись, поцеловала его первой.

Он обомлел, растерялся… А потом ответил на поцелуй. Да так пылко. Узнать, как сильно он тоже этого хотел — было самым лучшим за день. Глеб отстранился, взглянув ей в глаза.

— Я…Я…

— Знаю.

И уже он поцеловал её. И ещё. Неуклюже толкнул стол, вино пролилось. Темно-алые капли падали на пол, и в каждой его сомнения, нерешительность, страх оказаться недостойным.

Капли кончились.

Между ними не осталось преград.

Ей так давно мечталось побыть просто девушкой, а не легендарной воительницей, что она ухватилась за него, как за спасительную соломинку. Глеб понял, а может и не понял, просто, родился настоящим мужчиной. Он легко поднял её на руки, бережно перенёс в спальню, уложил на кровать, осторожно-осторожно словно она сокровище. Марина никогда не чувствовала себя сокровищем. Никогда. Глеб был так нежен, так смотрел, как никто на нее не смотрел. Касался осторожно, словно касаться её — уже счастье. Его щетина как-то по-особенному щекотала, не царапая. Он смутился, что небрит, она улыбнулась и прижалась. Ей стало совершенно всё равно, что его кубики пресса спрятаны под круглым животом, на макушке редеют волосы, что Глеб, совсем не походил на идеальных мужчин вроде Погребнюка или Сергея. Ей стало так хорошо, так хорошо.

Момент их первой близости оказался действительно моментом, а не изнурительным марафоном в поисках оргазмов, но она почувствовала, что счастлива. Близость с ним совсем не походила на секс с Сергеем, ведь это была близость.