Алина подняла голову.

Мира уже слишком хорошо её читала.

Плохо.

— Немного, — призналась она.

— На что?

— На мужчин, которые думают, будто можно оставить мне полразвалившегося поместья, двадцать больных, две деревни, магическую швейку, аптеку и потом исчезнуть на весь день без единого слова.

Мира, к её чести, не улыбнулась.

Почти.

— Значит, вернётся.

— Откуда такая мудрость?

— У мужчин их склада есть одна дурная особенность, миледи. Если они начинают считать что-то своим делом, они обязательно возвращаются проверить.

Своим делом.

Очень смешно.

Очень не смешно.

К вечеру Бранное изменилось уже настолько, что сама Алина, выйдя на крыльцо часовни, на секунду остановилась.

Во дворе больше не было прежней затхлой обречённости. Люди шли не как на похороны — с делом. У амбаров стояли уже не только сторожа, но и двое мужиков со свежими досками. У колодца протянули новый жёлоб. У часовни дети не просто торчали в грязи — таскали охапки хвороста и гордились поручением. Из пристройки пахло не сыростью, а травами. Даже собака у крыльца уже не лежала, притворяясь мёртвой, а крутилась под ногами в надежде на корку.

Смешно.

Всего день.

Один день — и земля уже начала вспоминать, что на ней можно жить, а не только прятать грязь.

— Миледи! — донёсся с дальнего двора голос Лайма. — Лошади!

Алина повернула голову.

Во внутренние ворота въезжал отряд.

Не большой. Шестеро. Без знамён и парадной показухи. В пыли, грязном снегу и речной тине. Впереди — Рейнар.

Без предупреждения.

Конечно.

Она ощутила его появление раньше, чем лицо успело что-то выдать. Не глазами — всем телом. Будто воздух на дворе стал плотнее и горячее, хотя мороз к вечеру только крепчал.

Он спешился на ходу, отдал поводья одному из людей и замер посреди двора.

Не к ней пошёл сразу.

Остановился.

И посмотрел вокруг.

На колодец. На вычищенный проход к аптеке. На стол под навесом, где две бабы уже перебирали сушёные травы. На новые доски у амбара. На очередь к часовне. На детей с деревянными кружками у бочки с кипячёной водой. На старосту, который, увидев его, не побледнел, а только снял шапку и остался стоять там, где работал.

Потом — на неё.

Алина стояла на ступенях часовни в сером шерстяном платье, с закатанными рукавами, пятном травяного настоя на манжете и усталостью, которая держала её на ногах уже не хуже злости.

И в этот момент она очень ясно увидела, как меняется его взгляд.

Не резко.

Не наигранно.

Без красивых слов и даже без улыбки.

Просто необратимо.

Он уже видел её в крепости. В спальне после покушения. В лазарете. За столом. В лесу. У носилок. Но здесь — на собственной земле, среди двора, который за один день начал вставать под её руками, — он увидел что-то другое.

Не женщину, которую надо перетаскивать с места на место.

Не проблему.

Не даже ключ.

Хозяйку.

И эта мысль, кажется, ударила его самого сильнее, чем она ожидала.

Рейнар медленно поднялся на ступени.

Остановился в шаге.

Слишком близко для просто разговора. Слишком мало для прикосновения.

— Я уехал на полдня, — тихо сказал он.

Алина вскинула брови.

— Прекрасное наблюдение, милорд.

— А вы за это время успели перестроить половину двора.

— Половину? — сухо переспросила она. — Какая чудесная скромность. Я рассчитывала минимум на две трети.

Уголок его рта дрогнул.

Только сейчас. Едва.

И именно это почему-то кольнуло сильнее похвалы.

— Где вы были? — спросила она уже тише.

Он посмотрел мимо неё, на аптеку.

— У старой пристани. Не вошёл. Слишком рано. Там люди. И сторожевой круг по воде. Но место Аста назвала верно.

Хорошо.

Значит, не исчез просто так.

Очень хорошо.

И всё же она услышала не это.

Слишком рано.

Значит, он думал о деле, пока она здесь думала ещё и о том, что он уехал без слова.

Глупость.

— Почему не сказали? — спросила Алина.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы пошли бы следом.

Она уже открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что он был прав.

Проклятье.

— Это не делает вас менее невыносимым.

— Я не стараюсь.

С минуту они просто смотрели друг на друга.

Снизу кто-то повёл телегу. У колодца засмеялся ребёнок. Из часовни пахнуло полынью и бульоном.

Живой дом.

Живая земля.

И мужчина, который увидел это всё без предупреждения.

— Люди вас благодарят, — сказал он.

— Люди голодны и кашляют. Благодарность у них очень практичная.

— Я заметил капусту у дверей.

Заметил, значит.

Всё.

Как всегда.

— Это за то, что я “ругаюсь, будто они мне родные”, — отозвалась Алина.

На этот раз он не спрятал тень улыбки совсем.

Очень опасно.

Потому что ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он улыбнулся по-настоящему.

Дура.

— И доход, — добавил Рейнар, уже серьёзнее. — Вы нашли утечку по полям. И по соли.

— А вы уже успели залезть в мои книги?

— Они лежали открыто.

— А вы удивительно плохо умеете проходить мимо открытых книг.

— Я плохо умею проходить мимо вещей, за которые отвечаю.

Вот и всё.

Опять.

Каждая его фраза в последние дни была опаснее прежней именно тем, что звучала не как игра, а как сухая правда.

Алина опустила взгляд на его руки.

Снег, грязь, вода, дорожная тина. И на правой манжете — тёмный след. Не кровь. Ил.

— Вы промочили плечо, — сказала она.

Рейнар замер.

Очень слегка.

Но она увидела.

— И что?

— И то, что вы либо нарываетесь на горячку, либо просто решили проверить, сколько ещё можно быть идиотом за один день.

Тарр, поднявшийся по ступеням следом, кашлянул куда-то в кулак.

Дара, высунувшись из дверей часовни, тут же спряталась обратно с таким видом, будто её здесь никогда не было.

Рейнар склонил голову.

— Я вижу, ссылка пошла вам на пользу. Смелости стало ещё больше.

— Это не смелость. Это усталость от мужской глупости.

— Моей?

— Сегодня — в первую очередь.

И снова — опасная тишина.

Но на этот раз в ней было уже меньше льда.

Больше чего-то другого.

Тяжёлого. Живого. Нарастающего.

Рейнар медленно перевёл взгляд с её лица на двор за спиной.

На людей, которые действительно уже смотрели на неё не как на случайную леди из большого дома.

Как на ту, от кого зависит, будет ли завтра у ребёнка горячая вода и у двора не сгниёт ли последняя соль.

— Земля вас приняла, — тихо сказал он.

Не комплимент.

Не флирт.

Констатация.

И от этих слов у неё внутри что-то сжалось странно, почти болезненно.

Потому что “дом признал” в лесу было страшно.

А “земля приняла” здесь, при живых людях и своих котлах, — почти интимно.

— Земле было плохо, — ответила Алина. — Плохие вещи быстро цепляются за того, кто хотя бы пытается их вытащить.

— Не всё плохое цепляется так быстро.

Она подняла на него глаза.

Очень зря.

Он был уставшим, мрачным, всё ещё с холодом дороги на коже. И всё же взгляд у него стал таким, что дышать вдруг оказалось труднее, чем после бега.

Не надо.

Совсем.

Тарр опять спас обоих.

— Милорд, — коротко сказал он. — Внутрь? Люди на вас уже косятся, как на явление.

Рейнар медленно кивнул.

— Сначала Аста.

— И Нора, — добавила Алина. — И вы.

— Я?

— Да. Вы. Потому что мне не нравится, как вы держите правое плечо. И мне ещё меньше нравится, что вы думаете, будто я этого не вижу.

На этот раз Тарр не кашлянул.

Он отвернулся.

Очень разумно.

Рейнар же смотрел на неё так, будто решал, это уже наглость или давно новая норма.

Потом сказал:

— Позже.

— Сейчас.

— Вы забываетесь.

— А вы мокрый, упрямый и, скорее всего, воспалённый. Дальше что?