— Нет. Но, видимо, придётся.

Он подошёл ближе.

Не торопясь. Как всегда, когда выбирал не силу, а расстояние как инструмент.

— Между нами, — произнёс он, — действительно ничего нет в том смысле, который им нужен.

Алина не моргнула.

Хотя ударило.

Глупо. Нелепо. Ненужно.

И всё же ударило.

— Благодарю за ясность.

— Вы сами её требовали.

— Не настолько хирургической.

— А вы умеете только так.

Туше.

Она ненавидела, когда он отвечал в её ритме.

Ненавидела ещё сильнее, потому что это значило: он слишком внимательно её слушает.

— Хорошо, — сказала Алина. — Тогда следующий прямой вопрос. Если давление дойдёт до точки, вы меня отдадите на растерзание столице ради своей должности?

Вот теперь он действительно остановился.

Не от удивления даже.

От ярости, которая пришла слишком резко и потому стала особенно тихой.

— Нет.

Одно слово.

Без паузы.

Без мысли.

Настолько быстро, что Алина сама удивилась.

— Почему?

— Потому что это мой дом. Моя крепость. Моя жена.

Последнее прозвучало уже не как титул.

Как что-то куда более тяжёлое.

Опаснее.

Она почувствовала, как внутри снова сбивается привычный ритм — не от романтики, нет. От той страшной, грубой убедительности, с которой этот человек мог обозначать границы.

Моя жена.

И в этом “моя” было слишком многое.

Контроль.

Защита.

Претензия.

И то, что куда труднее признать — нарастающее чувство, которое он пока ещё сам держал на железной цепи.

Алина медленно выдохнула.

— Даже если я не дам вам наследника?

На этот раз молчание продлилось чуть дольше.

Слишком долго.

Рейнар смотрел ей прямо в лицо.

И, к её удивлению, не ушёл в холод. Не спрятался в политику. Не перевёл на бумаги.

— А вы уже решили, что не дадите? — спросил он тихо.

Вот.

Вот где всё стало окончательно опасным.

Потому что вопрос был не про физиологию.

И не про обязанность.

Он был слишком личным для этой комнаты, этого утра, этих бумаг, этого утомления и недавней общей ночи, в которой они вместе вытаскивали людей из смерти.

Алина почувствовала, как пальцы сами собой сильнее сжались на краю стола.

— Вы сейчас о чём, милорд? — спросила она. — О политике? О долге? О моём теле как о последнем аргументе вашей родни?

— Я сейчас о том, — сказал Рейнар, и голос его стал ниже, — что вы снова прячетесь за злостью именно там, где вопрос задел слишком близко.

Невыносимый человек.

Совершенно невыносимый.

И, разумеется, прав.

Она уже хотела ответить резко, жестоко, надёжно, как умеет только по-настоящему загнанная женщина, когда за дверью послышался шорох.

Потом — шёпот.

Очень тихий.

Но не для неё.

Для двух служанок, застывших, как выяснилось, в коридоре по ту сторону неплотно прикрытой двери.

— …если не родит к зиме, всё равно найдут другую…

— …а леди Арден уже…

Дальше Алина не дослушала.

Потому что кровь бросилась в лицо так резко, будто её ударили.

Рейнар услышал тоже.

И вот теперь в нём действительно сорвалось что-то.

Он рванул дверь так быстро, что створка ударилась о стену. Две молоденькие девицы у порога — одна с корзиной льна, другая с кувшином — побелели и осели так низко, что едва не уронили всё сразу.

— Повторите, — сказал он.

Тихо.

Очень.

Это было страшнее любого крика.

Девушки задрожали. Одна сразу заплакала. Вторая попыталась открыть рот и не смогла.

Алина встала.

Медленно подошла к дверям.

Увидела в коридоре не только двух перепуганных дурочек, но и троих слуг дальше по проходу, которые замерли с таким видом, будто были стеной.

Нет.

Это уже не шёпот.

Это сеть.

— Не трогайте их, — сказала она.

Рейнар даже не повернул головы.

— Они разносят слух по моему дому.

— Нет, — жёстко ответила Алина. — Они уже не разносят. Они повторяют. Это разное.

На секунду он всё же посмотрел на неё.

Злой. Уставший. Слишком горячий после недосыпа, раны и политического удара.

Очень опасный.

Но не настолько, чтобы не услышать смысл.

— Кто сказал первый? — спросила Алина у служанки с корзиной.

Та всхлипнула.

— Я… не знаю, миледи… у бельевой… говорили, что в северной канцелярии уже спрашивали про повитуху… и про тёплые комнаты… и что если вам не станет лучше к зиме, милорд должен думать о доме…

Повитуха.

Вот оно.

Не просто шёпот.

Подготовка.

Кто-то уже делал хозяйственные запросы так, будто вопрос о деторождении вынесен на стол.

У Алины в животе медленно скрутился холодный узел.

Потому что это был уже не намёк на женскую судьбу.

Это была прямая административная линия к её замене.

— Кто спрашивал? — тихо спросила она.

— Госпожа Дорна из северной канцелярии, миледи… — служанка почти перестала дышать. — Она сказала, что хозяйке нужны будут новые простыни и особое бельё… а потом все стали говорить…

Рейнар очень медленно повернул голову к пустому концу коридора.

Дорна.

Ещё одно имя.

Ещё одна ветка Хельмы.

Очень хорошо.

Очень плохо.

— Тарра, — сказал он стражнику в дальнем конце. — Сейчас.

Служанки уже дрожали так, что на них жалко было смотреть.

Алина опустила голос.

— Идите. Обе. Но если ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою матку в коридорах, лично отправлю мыть ночные горшки для всех судорожных из лазарета.

Обе исчезли мгновенно.

Рейнар закрыл дверь медленнее, чем открывал.

Повернулся к ней.

И вот теперь тишина стала совсем другой.

Без служанок. Без шёпота. Без защиты от сути.

Слух о наследнике уже вышел в дом.

И назад его не засунешь.

— Вы понимаете, — тихо сказала Алина, — что теперь мне будут смотреть в лицо и думать не “жива ли”, а “понесла ли”.

— Да.

— И каждая моя слабость, каждый обморок, каждое лишнее утро в покоях будет считаться либо знаком бесплодия, либо признаком моей негодности.

— Да.

— И вы всё ещё не понимаете, почему мне хочется кого-нибудь убить?

На этот раз уголок его рта действительно дрогнул.

Очень коротко.

И от этой почти неуместной тени живого на его лице в груди у неё что-то болезненно отозвалось.

Плохо.

Очень.

— Понимаю, — сказал он. — Более того, список кандидатов у нас, кажется, уже растёт.

Она фыркнула.

Против воли.

Тоже плохо.

Потому что смех между ними сейчас был почти интимнее прикосновения.

Тарр пришёл быстро. С новой бумагой для столицы, с именем Дорны, выписанным крупно, и с новостью, что в северной канцелярии уже пытались поднять архив по супружеским договорам и наследственным линиям дома Вэрн.

Вот и всё.

Слух подтвердился не словами служанок, а движением бумаг.

Рейнар не повысил голоса.

Даже не изменился в лице.

Просто приказал:

— Дорну запереть. Канцелярию опечатать. Все запросы по брачным и наследственным делам — только через меня.

И, когда Тарр ушёл выполнять, Алина вдруг поняла: теперь это и правда война за её место в доме.

Не за симпатию.

Не за счастье.

За само право не быть заменённой, когда она не исполнит отведённую ей функцию вовремя.

А это почему-то ударило даже сильнее, чем письма из столицы.

Она опустилась обратно на стул.

Усталость накрыла резко. Подло.

Рейнар подошёл ближе.

Не касаясь.

Просто оказался рядом.

— Вы побледнели, — сказал он.

— Какая поразительная наблюдательность. Я всего лишь узнала, что если не забеременею по графику, меня, возможно, сменят на более удобную кобылу.

В его лице что-то очень быстро и очень опасно изменилось.

— Не говорите о себе так.

— А как мне о себе говорить, если весь дом уже говорит именно так?