Брови Мира взлетают вверх, дряблый рот открывается от вида того, как я бесцеремонно опускаюсь в свободное кресло. Схватив булочку, вонзаю в нее зубы, закрыв в блаженстве глаза.

— М-м-м… У вас замечательный повар. Выпишите ему премию за превосходные булочки.

Взяв пальчиками маленькую чашечку из тонкого фарфора, несколько минут любуюсь работой мастера, сделавшего ее. Прикасаюсь губами к горячему напитку и продолжаю мычать от удовольствия, наслаждаясь приятными ощущениями от того, как сладко-горьковатая жидкость обволакивает желудок.

У Шинского, по всей видимости, аппетит пропал. Откинувшись на спинку кресла, он не спускает с меня своих задумчивых глаз.

Вытерев салфеткой губы, откладываю ее в сторону. Смотрю прямо в одутловатое лицо правителя.

— Какие планы на день?

— Девочка, ты понимаешь, что ходишь по острию ножа?

Я тоже откидываюсь в кресле, отбрасываю веселость и игривость с лица.

— Даже больше, чем вы можете себе представить. И если вы не можете больше ничего мне предложить, тогда я бы хотела навестить своих родителей. Успокоить их разбитые сердца. Подозреваю, что вы не знаете, что это такое. А потом мы с вами побеседуем на так интересующую вас тему.

Я не даю опомниться Миру Шинскому, резко встаю и покидаю террасу.

Сердце стучит в такт моим каблучкам. Бегу по коридорам дворца, ругая себя за дерзость. Ни на кого не обращая внимания, спешу к близким людям Виктавии, понимая, что король в любой момент может отдать приказ задержать меня.

К счастью, меня никто не останавливает. Выбежав из королевских ворот, бросаюсь к первому попавшемуся извозчику, запрыгиваю в кэб, говорю адрес и откидываюсь на твердую спинку сиденья. Закрыв глаза, с облегчением вздыхаю. У меня есть еще несколько часов жизни — нужно прожить их достойно.

Сняв с пальца кольцо, расплачиваюсь им с извозчиком и, подхватив подол платья, бегу по аллее, ведущей к родовому замку.

Взбегаю по крыльцу, словно у меня за спиной легкие крылья, открываю дверь и продолжаю бежать по лестнице, ведущей на второй этаж. Тяжело дыша, останавливаюсь возле дверей кабинета отца Виктавии, решительно открываю дверь.

Ноги становятся неимоверно тяжелыми. С трудом переступаю порог и сразу встречаюсь с потухшими взглядами родителей девушки. В комнате наступает напряженная тишина. Я не знаю, как вести себя с чужими мне людьми. И только сейчас начинаю осознавать свое поведение.

Слишком глубока была любовь Виктавии к родным сердцу людям. Вселившись в ее тело, я впитала в себя ее жизнь, поэтому и неслась сломя голову туда, где душа отогреется от боли и очистится от скверны. Только врать не получится. Да и по лицам родителей понимаю, что они не узнают свою дочь. Оно и понятно: слишком разительная перемена — не во внешности, а во взгляде. Что ж, пора выложить все карты на стол.

— Вы правильно поняли: я не ваша дочь. Я Виктория, странствующая душа из другого мира. Ваша дочь решила умереть, но не запятнать свою честь. Она приняла яд. Ее душа поспешила покинуть тело, и ее место заняла я. Почему тело именно вашей дочери, не спрашивайте у меня. Это не моя тайна. Да и пришла я к вам не за этим. Хочу, чтобы вы в последний раз посмотрели на свою дочь, прикоснулись к ней, сжали в своих руках, прощаясь навсегда. Вам не удастся похоронить тело Виктавии в родовой часовне. От нее останется лишь серый пепел, да и его подхватит ветер и понесет по просторам Эйхарона.

— ДОЧЕНЬ-КА!

Ко мне бросается графиня, обхватывает дрожащими от слабости руками. Она цепляется за рукава платья дочери в попытке удержаться. Медленно опускается к моим ногам.

— Мамочка, — прошептав, падаю на колени перед матерью. Прильнув к вздрагивающей от рыданий женской груди, и сама не сдерживаю потоки слез. — Мамочка, — всхлипывая, продолжаю шептать, купаясь в чужой материнской любви. Я уже и забыла, какими нежными и заботливыми могут быть материнские руки, сколько душевного тепла они могут подарить.

Отстранившись от графини, вытираю с лица ее слезы.

— Спасибо.

— За что, девочка? — Графиня дрожащей рукой прошлась по рыжим волосам дочери, улыбаясь сквозь слезы, вытерла дорожки слез на ее щеках.

— Мне было пять лет, когда мою маму убили… Все это время мне очень не хватало ее. Вы дали мне почувствовать материнские руки и любовь. Не печальтесь о Виктавии. Представьте, что она уехала путешествовать, так вам будет легче пережить расставание с ней. Мне пора.

Граф Рамский поднимает меня, заключает в свои объятия.

— Моя маленькая лисунья. — Его голос похож на одинокую песнь волка. — Виктавия!

Я выворачиваюсь из крепких объятий отца. Улыбаюсь при виде черноволосого мальчугана лет пяти.

— Саким! — кричу и подхватываю малыша на руки, прижимаю к своей груди, вдыхаю сладкий малиновый запах, идущий от него. — Ах ты, проказник! — Щекочу его. — Опять малиновое варенье воровал у поварихи?

Брат хохочет, но неожиданно замолкает. Трогает своей маленькой детской ладошкой мои мокрые щеки.

— Виктавия, а почему ты плачешь?

— Плачу, потому что мне не хочется расставаться с таким карапузом.

— А почему ты со мной расстаешься?

— А потому, что я уезжаю очень далеко.

Маленькие пухлые губы брата вздрагивают, в больших карих глазах замирает страх, их заволакивает пелена слез.

— Виктавия, прошу тебя, не уезжай от нас.

Я прижимаю к себе хрупкое тело брата.

— Я скажу лишь тебе одному на ушко, а ты пообещай, что не выдашь мою тайну.

Саким хмурится, сопит.

— Я не скажу.

— Тогда слушай. Далеко в горах есть магический колодец. Его охраняет большая огненная птица. Но с фениксом случилась беда: она умирает.

— А почему она умирает?

— Потому что люди черпали из ее колодца магию, а назад ничего не отдавали. На свете все меньше становится людей, которые могут любить и отдать себя ради любви. Вот я и хочу помочь фениксу найти таких людей.

'Только пока не понимаю, как. А она не говорит. Вселяет мою душу в таких же обреченных, потерявших веру в людей, девушек. Зачем возрождает меня в их телах? Может, думает, что в тот ничтожный промежуток времени между смертью и жизнью явится тот, кто защитит ради любви? Возможно.

Ужасно, конечно, что это стало понятно только после смерти Гарла, но он ведь по-настоящему любил Санайви. Но потомок аристократического рода смалодушничал и, понимая, что им не суждено быть вместе, даже не попытался защитить ее. Теперь остался граф Тамирский: у него еще есть время одуматься. Вырвать из лап паука свою любовь и заключить союз в храме Богини Ириды'.

— Тогда я отпускаю тебя. Помоги фениксу.

Брат сползает с моих рук; маленькие плечи поднимаются от тяжкого вздоха. Он забирается на руки к матери, вытирает ладошкой ее слезы.

— Не плачь. Наша Виктавия храбрая, она обязательно спасет птицу.

— Конечно, сынок. А мы в родовой часовне помолимся за души наших девочек — Виктавии и Виктории.

Не выдерживаю. Вновь бросаюсь к матери, крепко обнимаю, вдыхая на прощанье едва уловимый аромат жасмина с нотками малины, к которым сразу добавляется запах шторма на море: к нашим объятиям присоединяется отец. Высвобождаюсь из крепких объятий отца и убегаю, не в силах больше терпеть горькую боль, рвущую душу на части.

Бегу по каменной пыльной дорожке аллеи. На ней еще остался след моих торопливых ног, ведущий к замку. Дождь и ветер сделают свое дело, и вскоре ничего не останется в этом мире от девушки, в теле которой я нахожусь.

Сквозь слезы взглядом впитываю в себя, чтобы сохранить в памяти, дорогие сердцу высокие ели, растущие вдоль дороги. Последнюю из елочек мы сажали всей семьей на рождение Сакима. Замедляю свой бег, когда добегаю до нее. Глотая слезы, мчусь дальше.

Перевожу дыхание на главной дороге. Стою, тяжело дыша. Легкие горят в огне, словно побывали в раскаленной от жара доменной печи. Отдохнув немного, продолжаю свой путь в сторону виднеющегося на горизонте предгорья. Каменные стены ограждения столицы Шарон Финийского государства едва видны. Их закрывают дрожащие, струящиеся, переливающиеся испарения, которые поднимаются над поверхностью земли.