Я посмотрел на геллхаунда. Тот смотрел на меня – преданно, вопросительно. В глазах – обида. «Опять оставляешь? Опять бросаешь?».

– Останься, – сказал я, присев рядом. Положил руку ему на голову, почесал за ухом. – Охраняй вход. Понял? Охранять.

Пес фыркнул. Недовольно, почти обиженно. Но команду принял – улегся у стены, положил массивную башку на лапы. Глаза настороженные, уши торчком. Будет охранять. И горе тому, кто попытается сунуться…

– Хороший мальчик, – я потрепал его по загривку и выпрямился.

Я обвел взглядом товарищей, и невесело усмехнулся.

– Ну что, пойдемте, что ли? Пока хозяева еще приглашают.

Не дожидаясь ответа, я поднял винтовку, забросил ее за плечо и первым зашагал к лестнице.

Лестница уходила вниз, в темноту, и с каждым пролетом воздух становился тяжелее. Пахло гарью, ржавчиной и чем‑то еще – кислым, тошнотворным. Запах, который я уже научился узнавать безошибочно. Запах смерти.

Гром шел первым, освещая путь налобным фонарем. Луч прыгал по ступеням, выхватывая из мрака детали, на которые лучше было бы не смотреть. Гильзы, раскатившиеся по металлу. Бурые пятна на стенах, уже подсохшие, потемневшие. Чей‑то ботинок в углу – просто ботинок, без ноги. Я не стал задумываться, где остальное.

– Они зашли одновременно с нескольких входов, – заговорил Гром, не оборачиваясь. Голос глухой, усталый, будто каждое слово давалось ему с трудом. – Главный, запасной, вентиляционные шахты. Везде. Разом. Будто у них был точный план убежища – где что находится, где ключевые точки обороны, где можно пройти незамеченным.

– Откуда? – спросил я.

Гром пожал плечами – я видел, как дернулась его массивная спина в тусклом свете фонаря.

– Хрен знает. Думаю, если Эдем выяснил, где мы находимся, то и план этого места отыскать для него не проблема. Да и неважно это. Факт в том, что они знали план. И ударили так, что наши не смогли распылиться на все направления сразу. Пока одни держали главный вход, другие уже заходили с тыла.

Он замолчал. Мы продолжали спуск – ступенька за ступенькой, пролет за пролетом. Я помнил эту лестницу, спускался по ней, когда впервые попал в убежище. Тогда она казалась просто неудобной – крутой, узкой, с низким потолком. Сейчас она казалась дорогой в ад.

Наконец, лестница закончилась. Мы вышли в знакомый предбанник. Два на три метра, пулеметная бойница, жерло огнемета… Узкая кишка, в которой даже один боец мог держать целую толпу. Идеальная точка обороны.

Была.

Пулемет превратился в оплавленный кусок металла, свисающий из разбитой турели. Огнемет – тоже, от него осталось только погнутое сопло и обугленные трубки подачи топлива. В углу лежало тело – скрюченное, почерневшее. Головешка в оплавленном бронежилете. Видимо, оператор пытался выскочить, когда полыхнула огнесмесь, но его срубили на бегу. Рокот за моей спиной тихо выругался.

– Деструкторы, – пробормотал он. – Сначала выбили огневые точки, потом зачистили остальных. Грамотно.

– Угу, – Гром обернулся, посмотрел на него тяжелым взглядом. – Грамотно. Механоиды нынче умные пошли, тактике обучены.

В его голосе не было обвинения – просто констатация факта. Но Рокот все равно замолчал, не желая развивать тему.

Мы прошли через предбанник, перешагнули через сорванную взрывом дверь – толстую, массивную, рассчитанную на прямое попадание из гранатомета. Она лежала в коридоре, вмятая внутрь, будто по ней врезали гигантским кулаком.

Внутри все выглядело еще хуже.

Стены покрылись копотью и выбоинами от попаданий. Потолок в одном месте обвалился, из дыры свисали провода и куски арматуры. Лампы не горели – только аварийное освещение, тусклое, красноватое, бросало на стены блики цвета запекшейся крови.

И тела.

Они лежали везде. Вдоль стен, в дверных проемах, посреди прохода. Мужчины, женщины. Бойцы с оружием в застывших руках, гражданские без оружия – но тоже пытавшиеся защищаться, судя по обломкам мебели и инструментам, валявшимся рядом. Кто‑то лежал ничком, уткнувшись лицом в бетонный пол. Кто‑то – на спине, раскинув руки, будто пытался обнять потолок. Кто‑то застыл в неестественной позе, скрючившись у стены – то ли пытался ползти, то ли просто свернулся, когда понял, что все кончено.

Я шел и считал. Машинально, не задумываясь. Профессиональная привычка – оценивать потери. Три тела. Пять. Восемь. Одиннадцать. Четырнадцать.

Рядом с одним из трупов лежал дохлый механоид. Рипер. Башка размозжена чем‑то тяжелым, из пробитого корпуса торчат обрывки проводов и вытекала какая‑то темная жижа. Кто‑то из защитников достал его – ломом, судя по валявшемуся рядом инструменту. Достал, прежде чем самому получить пилой в грудь.

Маленькая победа посреди большого поражения.

– Твою мать, – пробормотал Молот за моей спиной. Для него, громилы, способного в одиночку разобрать взвод пехоты, это прозвучало почти жалобно.

Вьюга молчала. Но я слышал, как изменилось ее дыхание – стало быстрее, поверхностнее. Даже профессионалы не могут оставаться равнодушными к такому. Даже те, кто сам устраивал подобное.

Мы шли дальше. Мимо дверей с табличками – «Склад», «Жилой блок», «Медпункт». Мимо баррикад, за которыми защитники пытались держать оборону – перевернутые столы, ящики, листы металла. За одной такой баррикадой лежало три трупа. Перед ней – два уничтоженных механоида и россыпь гильз, тускло поблескивавших в красном свете аварийки.

Они дрались до последнего. Знали, что не победят, но все равно дрались.

Я не останавливался. Шел дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Не считать тела. Не думать о том, что многих из этих людей я знал – не по именам, может быть, но в лицо. Видел в столовой, в коридорах. Кивал при встрече, перебрасывался парой слов.

Теперь они мертвы. Все.

Еще один поворот, еще один коридор. Этот был уже, темнее. Аварийное освещение здесь не работало, только налобные фонари разгоняли мрак, выхватывая из него новые детали – следы крови на полу, отметины от рикошетов на стенах, тело в дверном проеме.

У стены, неподвижной грудой искусственных мышц лежал геллхаунд. Массивная туша, знакомые очертания – вытянутая морда, мощные лапы… В брюхе зияла рваная дыра, края оплавлены – след от попадания деструктора. Рядом – тело человека. Горло разорвано, грудная клетка вскрыта, будто консервная банка.

– Пойдем, – Гром тронул меня за плечо. – Не зависай.

Я кивнул и снова двинулся следом. Последний поворот, последний коридор. Дверь с табличкой «Штаб» – бывший кабинет Севера. Приоткрыта, изнутри пробивается тусклый свет.

Толкнув дверь, Гром шагнул внутрь, я – следом.

– Смотрите, кого привел, – объявил Гром. – Собственной персоной.

Я остановился в центре комнаты, и огляделся.

Здесь все было практически так же, как я запомнил. Стол в центре, заваленный картами, схемами и какими‑то бумагами. Стулья, ящики вдоль стен, пара раскладушек в углу. Тусклая лампа под потолком, работающая от аккумулятора, мигала через раз, отбрасывая на лица неровные тени.

Внутри было

И люди. Пять человек, не считая Грома.

Первой я увидел Лису.

Она сидела на краю стола, свесив ноги, – худая, бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Когда я вошел, она подняла голову – и ее лицо осветилось улыбкой. Быстрой, искренней, неожиданно теплой.

Она начала подниматься, но тут ее взгляд скользнул за мою спину. Увидела Рокота, Молота, Вьюгу – черная броня, глухие шлемы, логотипы «ГенТек» на наплечниках. Улыбка погасла, как задутая свеча. Лиса нахмурилась и осталась на месте, положив руку на кобуру.

– Антей!

Это Шило. Парень сидел в углу на ящике из‑под патронов, разобранный автомат лежал перед ним на промасленной тряпке. Увидел меня – вскочил, едва не опрокинув ящик, и расплылся в широченной улыбке. Искренней, мальчишеской, совершенно неуместной посреди всего этого кошмара.