Кстати, о звуках…

Тот самый. Шшшрк. Шшшрк. Шшшрк.

Из… глубины, да. Далеко, вроде бы, но явно ближе, чем хотелось. Что-то тяжёлое перемещалось по каменному полу, медленно, размеренно и ритмично, как маятник часов. Или как дыхание чего-то огромного. Охотничий инстинкт молчал. Чувство опасности молчало. Ничего живого в окрестностях не было. А звук — был.

Я вжался в стену, погасил факел. Темнота обняла, как ледяное одеяло, зрение бесполезно, остался только слух — и он работал на полную.

Шшшрк. Шшшрк. Ближе. Ещё ближе.

И — другой звук, тихий, на самой грани восприятия. Как будто… голос? Нет, не голос. Вибрация. Низкая, утробная, от которой зубы заныли, а внутренности скрутились в узел. Инфразвук? Возможно. Или что-то, для чего нет названия. Метка вспыхнула жаром. Больно. Впервые — по-настоящему больно. Как раскалённый гвоздь, вбитый прямо в душу.

НАВЫК ПОВЫШЕН: СКРЫТНОСТЬ УР. 10 → УР. 11

Звук прекратился. Резко, как отрезало. Тишина вернулась — абсолютная, ватная, давящая на уши.

Я стоял, вжавшись в стену, минуту. Две. Пять. Ничего. Молчание.

Медленно, осторожно, зажёг новый факел. Свет показался ослепительным после кромешной темноты. Осмотрелся. Тоннель был пуст. Пол — чистый, без следов, без царапин, как будто ничего здесь не было.

Или как будто то, что здесь было, не оставляет следов.

Развернулся. Пошёл назад. Быстро, но контролируя шаг — не бежать, не бежать, сохранять спокойствие. Прошёл мимо выемки руды, подхватил мешок с лутом, двинулся к выходу. Поднялся по пологому тоннелю, увидел свет — серый, дождливый, такой прекрасный. Выбрался. Сел на мокрый камень. Закрыл глаза.

Что-то не спокойно, хотя обычный поход в шахту… вроде бы. Или что-то было?

ТАк, давай по порядку.

Я спустился за рудой. Собрал. Пошёл к выходу. Всё? Кажется, всё. Что-то ещё было, какое-то ощущение… что-то в голове покалывало, от перепада давления, или от недостатка воздуха… и скрытность прокачалась, от чего бы? Наверное, крался по тоннелю, боялся обвала. Да, логично. Обвалы в заброшенных шахтах — обычное дело, недаром тут когда-то вся смена погибла.

Взвалил мешок на плечи и зашагал к Перепутью.

Сходил в шахту ещё пару раз, каждые три-четыре дня. Часть руды передавал Горту, часть плавил сам. Металл сразу пускал в работу, готовые изделия — в основном на продажу.

Ножи уходили первыми — охотникам, стражникам, торговцам. Качество, которое давала «интуиция мастера», было вполне на уровне местного стандарта. Горт смотрел на мои изделия с выражением человека, который не может решить — восхищаться или ревновать. Выбрал третий вариант: делать вид, что не замечает.

Потом пошли наконечники для стрел и болтов — партиями, по два-три десятка. Охотники из Перепутья готовы были брать даже посредственно, а уж когда я набил руку, спрос рванул вверх. Логично — когда от точности выстрела зависит, кто кого сожрёт, экономить на боеприпасах как-то не хочется. Мелочёвка тоже нашла своих покупателей: петли, скобы, крючья, простенький инструмент. Перепутье было посёлком, где всё ржавело, ломалось и изнашивалось быстрее, чем производилось, так что спрос на металлоизделия был стабильный.

Кузнец явно был не против — да и с чего бы ему быть против, поставки руды и четверть от выручки на дороге не валяются. Велимир — староста — заходил дважды. Первый раз — молча посмотрел, ушёл. Второй раз — купил набор скоб для ремонта частокола и спросил, надолго ли я в посёлке.

— Пока не выгонят, — ответил я.

Он хмыкнул — одобрительно или нет, непонятно — и ушёл с покупкой. Но скобы были поставлены в тот же день, что я счёл за комплимент.

Лиса тоже появлялась периодически — мелькала на краю зрения, как кошка в переулке. Не подходила, не заговаривала. Просто была. Наблюдала. Профессиональный интерес или что-то личное — хер поймёшь.

А шахта…

Каждый спуск был похож на предыдущий. Спустился, собрал руду, поднялся. Иногда я уходил глубже, чем планировал, — ноги сами несли, тело двигалось на автопилоте, а мозг… мозг словно засыпал. Я приходил в себя на полпути к выходу, с полным мешком руды и смутным ощущением, что пропустил что-то важное. Как будто вырезали кусок из фильма — только что был в первом зале, и вот уже на подъёме, а между — провал.

Странно? Да. Тревожно? Тоже да. Но руда была хорошей, скрытность росла, а деньги капали. А провалы в памяти… ну, мало ли. Я не высыпаюсь, факт. Сны. Каждую чёртову ночь — чёрная вода, и голос, который больше не говорил словами, а просто… присутствовал. Давил. Ждал.

Это было после четвёртого спуска. Или пятого — я уже сбился со счёта. Скрытность прокачалась от чего-то, что происходило в шахте, — от чего-то, что я не помнил. Система посчитала, что я успешно скрывался от серьёзной угрозы.

НАВЫК ПОВЫШЕН: СКРЫТНОСТЬ УР. 11 → УР. 12

НАВЫК ПОЛУЧЕН: ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

При активации вы становитесь полностью невидимым на короткое время — свет огибает ваше тело, звуки поглощаются, даже запах исчезает. Эффект длится до тридцати секунд и требует полной концентрации. Я стоял у входа в шахту, читая системное сообщение, и руки у меня не тряслись. Впервые после спуска — не тряслись. Вместо этого — спокойствие. Холодное, ясное, как горный ручей.

Тот самый ваниш. Тридцать секунд — немного, но в бою или при бегстве — целая вечность. Хорошо, просто замечательно даже.

Вот только один интересный вопрос: от кого — или от чего — я скрывался там, внизу, чтобы заработать этот перк? Что бы я ни делал там, внизу, — это было серьёзно. Достаточно серьёзно, чтобы Система сочла мою скрытность протестированной в экстремальных условиях. Дважды.

И я — не — помнил.

Попробовал вести записи. Перед спуском писал: «Иду в шахту. Не заходить дальше второй зоны.» Возвращался, читал записку. Перечитывал. Ниже было дописано моим почерком: «Третья зона. Чистая. Стены гладкие. Тихо.» Третья зона? Какая, блядь, третья зона? Я не помнил, чтобы писал это. Но почерк — мой. Однозначно мой. Стало страшно. Пока что без паники, рациональным таким страхом, который не парализует, а наоборот, не заставляет бежать, а просто сидит внутри и задаёт неудобные вопросы. Что происходит с памятью? Что еще ты не помнишь? И — самый главный — что ты делаешь там, внизу, пока не помнишь?

На какой-то там по счёту спуск я обнаружил на своих сапогах странный налёт. Чёрный, маслянистый, с тусклым отблеском. Не грязь, не сажа, не ржавчина. Что-то другое. Потрогал пальцем — холодное, скользкое, без запаха. Попытался стереть — размазалось, но не сошло.

«Оценка материалов» показала: Неизвестное вещество. Минеральная основа, органические включения. Происхождение: неопределимо.

Сразу понятнее стало, спасибо.

Стоял у входа в шахту, смотрел на свои сапоги и пытался вспомнить. Провал. Спустился, собрал руду… и дальше — ничего. Как будто кто-то аккуратно вырезал два часа из моей жизни, не оставив даже монтажных склеек.

— Ты дерьмово выглядишь, — сказал как-то Боров, когда я спустился к нему позавтракать.

— Спасибо, утешил.

— Серьёзно. Круги под глазами, как у енота. Спишь вообще?

— Сплю.

— Врёшь.

Вру. Не сплю — проваливаюсь в черноту, где нет снов, только голос и вода. Просыпаюсь разбитым, с привкусом железа во рту и мокрой подушкой. И каждое утро — записка от себя, написанная почерком, который мой, но каким-то другим. Более уверенным. Более ровным. Как будто тот, кто писал, не боялся вообще ничего.

Восьмой спуск. Или девятый — счёт окончательно потерян… тем более, что их же было всего три… или нет? Я привязал к запястью верёвку, второй конец закрепил у входа. Если я не помню, куда хожу — пусть хотя бы верёвка покажет, как далеко. Спустился. Собрал руду. И дальше — знакомое ощущение, словно кто-то мягко выключает свет в комнате сознания. Не сон, не обморок, просто тишина. Мысли стихают, тело продолжает двигаться, а разум отступает куда-то вглубь, как зритель, который встал и ушёл из зала, пока фильм ещё идёт.