Внутри мало что оставалось от первоначального особняка, все было перестроено. Клуб отделали и обставили в типично британском стиле; на первом этаже располагались несколько гостиных, пара обеденных залов, на втором этаже — зал приемов, еще один — для совещаний, полная укромных уголков библиотека, отдельные кабинеты и даже несколько спален на верхнем этаже. По слухам, в подвале находились не вполне обычные комнаты, предназначенные лишь для магов. Поговаривали также о таинственной сокровищнице и двери, которая выводила куда дальше, чем в недра Парижа…

Гриффон обнаружил Эдмона Фалисьера в компании Франсуа-Дени де Труавиля. Фалисьер приближался к своему шестидесятилетию. Обладатель веселого лица, ни высок ни низок, он щеголял давно вышедшими из моды густыми бакенбардами, а также приятной полнотой человека состоявшегося. Бывший дипломат, в отставке он посвятил свое время всепоглощающей страсти: истории Иного мира. Он состоял в почетных членах «Премьера» и был, без всякого сомнения, одним из лучших друзей Гриффона.

Фалисьер с Труавилем сидели на кожаном диване и болтали (Труавиль в основном курил и слушал).

— Вы не против, если я к вам присоединюсь? — спросил Гриффон, придвигая к себе кресло «Честерфилд».

— Что за вопрос! — сказал Фалисьер. — Как ваши дела, Луи?

— Прекрасно, спасибо. Здравствуйте, Труавиль.

— Здравствуйте, дорогой мэтр.

— Пóлно, Труавиль… Что за церемонии между нами. Теперь вы один из наших. Зовите меня Гриффон.

Труавилю еще не исполнилось тридцати лет. Стройный, элегантный, красивый, немного жеманный, он иногда называл себя Тревилем, чтобы подчеркнуть свое родство с неким капитаном мушкетеров, увековеченным Александром Дюма. Будучи магом и став членом Аквамаринового Круга всего месяц назад, он благоговел перед Гриффоном, который его обучал и ему покровительствовал.

Молодой человек чуть зарумянился.

— Понятно… Гриффон.

— Так уже лучше!

— Труавиль был настолько любезен, что переслушал все мои рассказы, — объяснил Фалисьер, лукаво взглянув на упомянутого субъекта.

— Этот парень — герой, — сказал Гриффон. — Не зря мы его к себе приняли… И о чем вы ему рассказывали?

— Мы говорили о графе Александре Калиостро, возможно, более известном как Жозеф Бальзамо. Вы, конечно, знаете, что он являлся членом Аквамаринового Круга…

— И является, — уточнил Гриффон. — Поскольку его смерть не подтверждена и, насколько мне известно, никому не приходила в голову дикая идея исключить его из братства…

— Это верно.

Если дать магам спокойно стареть и если их не постигнут ни болезни, ни злой рок, они могут жить веками. Об этом исключительном долголетии стало известно после того, как открыто объявился Иной мир. Однако в те времена, когда маги были вынуждены скрываться, это представляло собой проблему: им приходилось часто путешествовать и менять свои личности. Установился обычай, продиктованный рассудительностью и благоразумием, который обязывал волшебников и волшебниц выбиваться в заметные личности на срок не долее одной «жизни», с обязательным исчезновением и возвращением к анонимности, когда придет время, — даже если это означало инсценировать собственную смерть. Этот обычай стал правилом; кое-кто придерживался его до сих пор.

Гриффон родился в начале XV века. Он еще не прожил своей «жизни в лучах славы» и сомневался, что когда-нибудь это произойдет, если только не случится чего-либо непредвиденного. В каждом из братств, впрочем, хватало примеров магов, оставивших след в истории, и не обо всех становилось известно, что они были волшебниками. Назовем вразброс лишь некоторых из них: Данте Алигьери, Корнелий Агриппа, граф Сен-Жермен, Рабле, Роден, Николя Фламель, Леонардо да Винчи, Робер-Уден и Гутенберг.

Итак, к Жозефу Бальзамо.

— Но меня пока что интересует не столько он сам, — сказал Фалисьер, — сколько, скорее, его жена. Она ведь тоже была волшебницей, известно это вам?

— Я этого не знал, — сказал Труавиль.

— Мои предварительные исследования, кажется, даже указывают на то, что она была феей, хотя, признаю, ничто не дает мне права говорить о ней в прошедшем времени. Или, скорее, не фея, а чародейка.

— Серьезно?

Чародейка — это не синоним волшебницы. На самом деле этот термин относится к фее, которая по собственному выбору или под принуждением покидает Иной мир, чтобы жить на Земле. Это не просто терминологическая тонкость, ведь последствия изгнания вскоре дают о себе знать, и со временем эмигранты теряют некоторые свои способности и слабости — такие, как способность распознавать ложь или страх перед железом. Считается, что вдали от Иного мира фея не может оставаться феей, что ее природа меняется и она очеловечивается.

— Прекрасная Лоренца, — отметил Гриффон, которому кое-что припомнилось.

— Да, — продолжал Фалисьер. — Свидетельства о ней очень редки. Они либо страдают неточностью и обманчивостью, лгут и бесчестят, либо, напротив, настолько хвалебны и фантастичны, что скорее относятся к легендам, чем к истории.

— Вы, как почетный член, имеете доступ к нашим архивам…

— Увы, не ко всем! — пожаловался Фалисьер.

Гриффон пожал плечами.

— Мне жаль.

— Ах! — воскликнул бывший дипломат. — Почему я не волшебник?

Гриффон сочувственно улыбнулся ему.

— Вы обедали? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Нет, — отвечал Фалисьер.

Оба повернулись к Труавилю, ожидая его ответа, но молодой человек их не слушал: он глядел в сторону двери. Гриффон вытянул шею, чтобы увидеть, кто там входит. Это оказался Жюль Манике в сопровождении какого-то незнакомца.

Кругленький и невысокий Манике был щеголеватым старичком с забавными, но эффектными завитыми седыми усиками. Хоть и оставаясь полноправным членом Аквамаринового Круга, он был в некотором роде магом-отставником. Соответственно, магией он больше не занимался и посвятил свои дни новой, бесполезной науке, которую изобрел сам и которая его очень забавляла: абсурдной алхимии. Сия наука заключалась в том, чтобы побороть эластичность резины, сделать хрупкими алмазы и так испортить древесину, чтобы она больше не плавала. Все это, естественно, достигалось кропотливыми исследованиями. Манике обещал достичь однажды высшей цели: превратить золото в свинец. Притом от идеи создания антифилософского камня — источника абсолютного невежества — он отказался: подавляющая часть человечества уже давным-давно прекрасно обходится и без него.

Пересекая салон, Манике то тут, то там обменивался рукопожатиями и вежливыми приветствиями, и вскоре присоединился к Гриффону и его друзьям, которые поднялись, чтобы поздороваться с ним.

— Добрый день, господа.

— Добрый день, Манике, — сказал Гриффон. — Вы знакомы с Труавилем?

— Еще нет. Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать в наш круг.

— Спасибо, месье.

Затем Манике указал на молча стоящего рядом с ним человека. Этот последний — одетый в темное мужчина — был худощав, изящен, темноволос, начинал лысеть и носил подкрученные вверх усы в стиле, что зовется «велосипедный руль».

— Позвольте представить вам месье Жоржа Мельеса.

Все раскланялись с Мельесом — не только нашумевшим режиссером^[12], но и магом Золотого Круга. В 1909 году ему исполнилось сорок восемь лет, и он достиг пика своей славы. Любой из его короткометражных фильмов, где сочетались поэзия и иллюзии, встречал у публики шумный успех. У всех еще с языка не сходили его «20 000 лье под водой», вышедшие двумя годами ранее.

— Мы с Жоржем собирались пообедать в «Пти-Шамборе», — сказал Манике. — Составите нам компанию?

— Решено, — сказал Гриффон.

Обед прошел восхитительно во всех отношениях. Шеф-повар ресторана был одним из лучших в Париже, а Мельес оказался любезным и приятным спутником.

Как и все члены его братства, кинорежиссер-волшебник работал с неизбитыми формами магии, изобретая для нее ранее несвойственные приложения, зачастую полезные, порой курьезные. Маги Золотого Круга были исследователями, мечтателями, часто художниками; их считали этакими кустарями-любителями от магии, что вызывало смешки. В прошлом большинство из них занимались алхимией; ныне они создавали зачарованные предметы, торговля которыми строго регламентировалась. Что до Мельеса, то он — после того, как на него снизошло откровение при виде первых работ братьев Люмьер, — пошел собственным путем. До поры до времени он довольствовался тем, что оживлял свои фильмы оптическими иллюзиями, не имеющими ничего общего с Великим Искусством. Однако он лелеял надежду создать новую форму искусства, которая сочетала бы в себе чистую магию и кинематографическую выразительность. Пока что это была лишь смутная идея, успевшая, тем не менее, заразить его одержимостью.