— Дневник. На стол. В мой кабинет, — повторил отец, и в мягкой интонации вновь проступила неоспоримая твердость. Командир, дающий приказ, но командир, который для этого мальчика — целая вселенная.

Демид тяжело вздохнул, помахал мне на прощание и выскочил из гостиной, оставив после себя вихрь нарушенного спокойствия.

Маркус Давидович перевел взгляд обратно на меня. Но что-то изменилось. Ледяная дистанция слегка растаяла. Возможно, он увидел в моем потрясенном лице не просто испуг должника, а что-то еще. Может, мою полную беспомощность перед лицом его мира.

— Четыре миллиона, — тихо сказала я, все еще сжимая в руках злополучный листок. — Я… даже за десять лет не смогу…

Он медленно отпил из бокала, его взгляд стал изучающим, почти что заинтересованным.

— Вы правы, — наконец произнес он. — При текущих обстоятельствах — не сможете. Значит, нужно изменить обстоятельства… Говорите, репетитор по русскому…

Он задумался, его взгляд скользнул по мне, будто оценивая ресурс. Не человека, а инструмент.

— Образование?

— Высшее, педагогическое. Сейчас аспирантуру заканчиваю заочно, пишу диссертацию, — ответила я автоматически, всё ещё не веря, куда катится этот разговор.

— Хорошо.

Он произнёс это слово как вердикт. Как окончательное решение, обсуждению не подлежащее.

— Тогда. С понедельника выходите репетитором к моему сыну. Русский ему подтянуть нужно. Особенно синтаксис. Литературу… Тоже можно.

Я сидела с открытым ртом, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он не предлагал. Он утверждал. Не спросив, хочу ли я, удобно ли мне. Он просто перераспределил ресурсы в своей вселенной, куда я теперь, по несчастью, попала.

— Три дня в неделю. В 18:00. На полтора часа. Будете отрабатывать, — его голос был ровным, лишенным эмоций, как диктофон, зачитывающий условия контракта о кабальной службе.

Что я могла ответить? Отказаться и получить на руки иск на четыре миллиона, которые я никогда в жизни не заработаю? Я кивнула, горло пересохло.

— Я… согласна.

— У вас нет выбора, Мария, — мягко, но с ледяной чёткостью поправил он меня. Его зелёные глаза, секунду назад смотревшие на сына с теплом, стали острыми, как скальпель. В них не было злобы. Была холодная, безжалостная констатация факта. И от этого стало ещё более не по себе, чем от крика.

Он встал с кресла, его движения были плавными и полными скрытой силы. Этот жест не обсуждался — аудиенция окончена.

— Я вышлю вам программу школы Демида по русскому языку и литературе. Имеет смысл ознакомиться. Уровень требований высокий.

Я снова кивнула, словно заводная кукла.

— Спасибо, — прошептала я, сама не понимая, за что благодарю. За то, что не сдал меня в полицию? За то, что не раздавил сразу?

— В понедельник, в это же время, подпишите договор у Георгия. Он вас встретит. Всего доброго.

Он не предложил проводить. Просто повернулся и вышел через другую дверь, оставив меня одну в огромной, давящей тишиной гостиной. Воздух, казалось, сгустился.

Я медленно поднялась, ноги ватные. В руке всё ещё был скомкан тот самый листок с шестью нулями. Теперь это было не просто свидетельство ущерба. Это была расписка в моей новой, странной и пугающей несвободе. Я отработаю.

Я вышла в коридор, всё ещё пытаясь осознать, что только что подписала (пусть и устно) договор о кабальной службе у холодного красавца-олигарха.

— О, ты моя новая репетиторша? — раздался сбоку звонкий голос.

Демид прислонился к стене, заложив руки за голову, с видом хозяина положения.

— Репетитор, — поправилась я автоматически, чувствуя себя неловко.

— Ну, я так и сказал, — весело парировал он. — А чего сегодня не в короткой юбке, как вчера? Отец сказал так не одеваться?

Я почувствовала, как кровь бросается в лицо. Стояла, не зная, что ответить этому маленькому проницательному чертёнку.

— Ну, эм… просто так удобнее.

— Испугалась отца? — безжалостно докопался он, глядя на меня своими пронзительными, слишком взрослыми глазами.

Я вздохнула, понимая, что врать бессмысленно.

— Немного.

— Ой, да не бойся, — сказал он с легкой усмешкой.

— Молодой господин, вам пора к господину в кабинет, — раздался спокойный голос Георгия. Он возник как тень, беззвучно подойдя с другой стороны коридора.

— Ой, Георгий, я попозже, — отмахнулся Демид.

— Отец будет недоволен.

— Он всегда недоволен, — философски заметил мальчик.

— Демид Маркусович, нужно, — мягко, но не допуская возражений, повторил Георгий. В его голосе была не угроза, а простая констатация закона этого места. Закона, где слово Маркуса Давидовича — истина в последней инстанции.

— Ладно, — Демид сдался с театральным вздохом. Он обернулся ко мне и неожиданно вежливо кивнул: — До понедельника, Маш.

— Эм… до понедельника, — выдавила я.

Он ушел, оставив после себя ощущение маленького урагана. Георгий вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая вселенная усталого терпения.

— Мы подготовим молодого господина и объясним субординацию. Простите за бестактность.

Я нервно кивнула, пытаясь улыбнуться. Это был какой-то сюрреалистически другой мир, где восьмилетние мальчики рассуждают о страхе как о норме, а водители-телохранители извиняются за их «бестактность».

Георгий проводил меня до выхода. Воздух за пределами особняка показался невероятно свежим и свободным, даже несмотря на пахнущий деньгами воздух Рублёвки. Я села в свою машину, положила голову на руль и закрыла глаза. В голове гудело от контрастов: ледяные глаза Маркуса, дерзкая ухмылка Демида, цифры с шестью нулями.

Я завела двигатель. Теперь у меня был график. На понедельник. К Георгию. Подписывать договор с дьяволом, который выглядел как греческий бог и разговаривал как судья.

Я выехала за шлагбаум, и огромные ворота закрылись за мной с тихим щелчком, отсекая тот странный мир от обычной московской вечерней пробки. Но я-то знала: с понедельника этот мир станет частью моей жизни. На неопределённый срок.

Я взяла телефон, который молчал всю дорогу. И только теперь, за шлагбаумом, экран взорвался уведомлениями. Пропущенные вызовы: 25 от Ани и… 50 от Кости. Пятьдесят. Черт. Надо же, какое настойчивое чувство вины. Или паники. И вот что ему, собственно, непонятно? Яснее ясного всё было.

Я ткнула в номер Ани. Она взяла трубку на первом гудке.

— МАША⁈ Ты где⁈ Ты жива⁈ Я уже собиралась по всем моргам звонить, блин! — её голос был срывным, хриплым от волнения.

— Жива, жива, Ань, — я попыталась вложить в голос спокойствие, но он всё равно дрожал. — Всё нормально. Выехала оттуда.

— Ну и⁈ Быстро рассказывай! Что это за тип? Чем всё закончилось? Он тебя не… не тронул?

— Нет, нет, ничего такого. Всё цивильно. Ужасно цивильно и… страшно.

— Чего? Как это?

— Он… выставил счёт. На четыре миллиона.

В трубке повисло молчание, а затем раздался протяжный матерный возглас.

— Ты издеваешься⁈ За что⁈

— За дверь «Порше». Сервис у него какой-то космический. Но… он предложил вариант.

— Какой ещё вариант? Рассрочку на сто лет?

— Хуже, — я горько усмехнулась, глядя в потолок машины. — Кабалу. С понедельника я становлюсь репетитором его сына. Отрабатываю долг.

— Что⁈ — Аня почти взвизгнула. — Ты согласилась⁈ Маш, это же…

— У меня не было выбора, Ань! — перебила я её, и голос наконец сломался. — Он так и сказал: «У вас нет выбора». Либо это, либо иск, который я никогда не оплачу. Это не предложение, это ультиматум.

— Боже… — прошептала Аня. — Ладно. Ладно, не сейчас. Едешь ко мне. Сейчас же. Без разговоров. Я тебя накормлю, напою, и мы всё обсудим. А этого… Костю — к черту. Он названивает и мне не переставая, сволочь.

— Да, я знаю, — я вздохнула. — Ань… спасибо.

— Молчи. Езжай. И включай навигатор, а то в твоём состоянии ещё куда-нибудь в «Ламборджини» врежешься.

Я рассмеялась, и этот смех звучал почти истерично, но стало легче. Я тронулась с места, направляясь к дому Ани — своему единственному островку нормальности в этом безумном новом мире, где правят Маркусы Давидовичи и их дерзкие сыновья. А телефон Кости я просто проигнорировала. Пусть звонит хоть сто раз. У меня сейчас были дела поважнее.