Останавливаюсь перед очередной дверью. Нерешительно протягиваю руку, касаюсь холодной ручки. Толкаю дверь, и она поддается, приоткрываясь…

Разумеется, это еще одна спальня. Но совершенно грандиозная.

Огромная кровать возвышается в центре комнаты, словно королевское ложе. Да, пожалуй иначе, как ложем, ее не назовешь. Балдахин из черного бархата, ниспадающий тяжелыми складками, атласное постельное белье... Оно блестит, переливается в тусклом свете, проникающем сквозь высокие, стрельчатые окна. Слева — незажженый камин и кресло с высокой спинкой, обитое кожей. Стены… Я не успеваю их разглядеть.

Дверь внезапно, резко захлопывается прямо перед моим лицом. Я отшатываюсь, инстинктивно прижимая руку к носу. Больно!

Сразу догадываюсь, чья это спальня. И он… явно не хочет, чтобы я туда заходила. В голове проносится вихрь вопросов. Почему? Что он скрывает? Чего боится? Я отхожу от проклятой двери, почти бегу. Куда угодно, лишь бы затеряться подальше от вездесущего взора.

Коридор поворачивает, и я оказываюсь перед перед дверью в круглую комнату. Кажется это — угловая башенка особняка. Помню ее, видела снаружи.

Захожу внутрь и понимаю, что комната небольшая, особенно, если сравнивать с остальными помещениями этого жуткого дома. Закругленные стены оклеены черными обоями с едва различимыми серым узором. На паркете — ковер с мягким ворсом. Окно всего одно, большое, и тоже стрельчатое. Кровать, конечно, не такая огромная, как в спальне Морта, но с балдахином из легкой, полупрозрачной ткани, похожей на вуаль.

У стены замечаю небольшой туалетный столик и зеркало, а перед ним стоит кресло с бархатной подушкой, на вид — довольно удобное и мягкое. Неподалеку находится камин, маленький, на вид никогда не использованный. Я подхожу к окну, пытаюсь разглядеть, что там, снаружи. Но вижу только тьму. Беспросветную, непроглядную тьму.

И вдруг, мне становится… спокойно.

Странное чувство. Необъяснимое. Здесь, в этой маленькой круглой комнате, я не чувствую того давящего ужаса, который преследовал меня в других частях особняка.

Понимаю, что хочу здесь остаться. В конце концов, какая разница, где я буду спать? Не думаю, что задержусь надолго в таком жутком месте. Рано или поздно все закончится. Или нет? Эта последняя мысль — как укол иглой. Болезненная, но отрезвляющая.

Я поворачиваюсь спиной к окну, и еще раз оглядываю комнату. Да, пожалуй, останусь…

Подхожу к кровати, касаюсь пальцами балдахина. И неожиданно чувствую вибрацию в кармане шорт. Просовываю туда руку и дотрагиваюсь до уже такой забытой, такой привычной и приятной поверхности своего... телефона. Резко выдыхаю, ощущая прилив счастья. Как же я могла забыть о нем?! О единственной ниточке, связывающей с домом. С жизнью…

Торопливо достаю его дрожащими, трясущимися от волнения руками. Ожидаю увидеть сообщение от мамы, сестренки, подруги, но вижу лишь напоминание фитнес-приложения: «Вы занимаетесь спортом уже три часа! Пора сделать перерыв!» Бедняжка, считает, что я все еще нахожусь на вечерней пробежке. Готовая разрыдаться даже от такой маленькой крупицы поддержки, я провожу по трещинам на экране. Они новые, видимо появились в момент нападения.

Уже собираюсь набрать кому-то из родных, но вовремя понимаю, что связи нет. Телефон не может ловить в логове смерти. Но, вдруг, я еще сумею выбраться отсюда?

Черный браслет-метка на моем запястье резко сжимается, будто бы почувствовав угрозу. Я вздрагиваю, инстинктивно хватаясь за запястье и быстро прячу телефон под подушку на кровати.

Боль не физическая, а какая-то другая. Странная, тянущая. Словно меня зовут. Зовет… Смерть. Я должна идти. Это не приказ, не просьба. Это необходимость. Нечто, чему я не могу противиться.

Браслет словно влечет меня за собой, подтягивает невидимой нитью. Подчиняясь этому странному ощущению, выхожу из комнаты, иду по коридорам… и уже не пытаюсь запомнить дорогу. Бесполезно. Этот особняк — как живой организм. Он меняется, перестраивается, запутывает следы.

Быстро оказываюсь в холле, сворачиваю в какой-то из коридоров… И выхожу в гостиную.

Она необъятна, как многое в этом странном месте.

Высокий потолок, украшенный лепниной — с переплетенными змеями, черепами, шипами… В уже привычном, гротескном стиле. Камин занимает почти всю стену и на мгновение кажется гигантской пастью какого-то чудовища. Только в нем ничего нет — ни дров, ни углей, одна чернота. Еще больше дорогой мебели: бархатные диваны, кресла, украшения, предметы искусства — я совершенно теряюсь среди них.

Обстановка давит. Угнетает. И в центре ее… он. Смерть.

Сидит на одном из диванов, откинувшись на спинку, и закинув ногу на ногу. В той же мотоциклетной экипировке, с тем же хаосом пепельно-белых перистых прядей на голове... Выглядит скучающим. Словно все это — и особняк, и сама вечность — ему смертельно надоели.

В руке он держит что-то, что я поначалу ошибочно принимаю за четки. Но, боже, какие четки могут быть у Смерти? Они лишь напоминают их, со стеклянными обсидиановыми бусинами, намотанными на его правое запястье. Морт, едва ли сам это замечая, играет с бусинами, перекатывает их пальцами, будто бы успокаивая сам себя. Я вижу серебряную подвеску, напоминающую серп, на мгновение блеснувшую в свете свеч. И почему-то хочу рассмотреть ее получше, но не успеваю.

Даже заметив меня, парень не спешит менять позу. Лишь лениво приподнимает бровь, оглядывая с ног до головы.

— А, вот и ты, — говорит он, и в его голосе слышна неприкрытая ирония. — Не слишком расторопная, Айви. Нам есть над чем поработать.

Я молчу. Не знаю, что сказать, просто надеюсь, что он не успел узнать о телефоне. Чему Смерть уж точно не обрадуется — так это случайно пронесенным сувенирам из земного мира.

— Подойди, — приказывает Морт. — И налей мне выпить.

Он кивает в сторону небольшого столика с изогнутыми ножками, стоящего у стены. На нем — поднос с хрустальным графином, внутри которого налито что-то черное. И жидкости там совсем немного. Даже издалека я могу прикинуть, что хватит буквально на один бокал.

Медленно приблизившись, беру графин в руки. Он неожиданно тяжелый, со сверкающими многочисленными гранями и расширяющимся кверху круглым горлышком. Снимаю крышку и наклоняю графин над бокалом, который стоит рядом. Черная, густая как смола, жидкость медленно льется, и заканчивается прежде, чем достигает хотя бы половины. Она странно пахнет. Чем-то терпким, горьким, будто бы лакричным.

Стараясь выглядеть расторопной, подношу бокал Смерти. Он берет его, не глядя на меня и делает глоток, задумчиво глядя в одну точку.

— И что же мне с тобой делать? — спрашивает он, обращаясь скорее к самому себе. — Вариантов, впрочем, немного.

Делает паузу, отпивая еще немного из бокала.

— Конечно, я могу сделать тебя служанкой, — продолжает Морт, растягивая слова. — Будешь прислуживать мне, убирать весь этот особняк. С утра до ночи драить полы до зеркального блеска, пока они не станут отражать твое печальное личико.

Он усмехается и замолкает, допивая остатки черной жидкости, и у меня по спине пробегает холодок. Понимаю, что Морт играет со мной, как кошка с мышкой. Такие парни бывали у меня и прежде. Таким был Шейн Коупленд, если уж на то пошло. Разница в том, что раньше я знала, как реагировать на подобное поведение, и никогда не позволяла с собой играть. А теперь… Теперь, если честно, без понятия, что мне делать.

И от этого осознания становится еще страшнее.

«Может ли вообще кто-то быть ужаснее самой Смерти?» Никто. Абсолютно.

Будто бы в ответ на мои душевные терзания, в глазах Смерти вспыхивает нечто хищное. Что ж… Он почуял добычу...

— Могу сделать тебя своей игрушкой, — говорит Морт, понижая голос. — Чтобы развлекаться с тобой, когда мне станет скучно. А скучно мне бывает… часто. Ты довольно мила, чтобы украсить собой мою спальню. Хотя и бледновата, на мой вкус.

Он смотрит в пустой бокал, медленно вращая его в пальцах. А затем ставит на столик и резко поднимается, отчего я невольно вздрагиваю и отступаю на шаг.