Эта его задумчивость, тихая отрешенность посреди созданного мной уюта, начинает тревожить.

— Что-то не так? — наконец, не выдерживаю я, отложив вилку. — Неужели невкусно? Только не ври, я знаю, что стейк получился отличный. И все остальное тоже.

Со вздохом Морт поднимает на меня глаза. В их темной глубине плещется что-то незнакомое, почти болезненное. Легкая улыбка касается его губ, но видно, что это лишь маска.

— Нет, Айви, — его голос тих, лишен привычной насмешливой интонации. — Очень вкусно. Неожиданно вкусно. Просто… я не ел вот так с тех пор, как умер сам.

На мгновение забываю как дышать. Конечно, я знала, что он когда-то был человеком, но никогда не задумывалась о таких деталях. Подумать только, не есть… сколько ему там?.. Десятки, сотни лет?

— Многие здесь не отказывают себе в чревоугодии, — продолжает Морт, медленно вращая бокал с темно-рубиновым вином. — Демоны любят пиршества, как ты знаешь. Даже призраки иногда пытаются воссоздать вкусы прошлого. Но я не мог себя заставить. Это было слишком… человеческим. Сильно напоминало о том, что утрачено.

Он делает глоток вина, и его взгляд снова уходит куда-то вдаль, сквозь стены этой внезапно возникшей столовой.

— Так давно, — шепчет почти неслышно, — что я уже и забыл…

— Что забыл? — спрашиваю я тихо, боясь спугнуть эту редкую откровенность.

Внезапно Морт встречается со мной взглядом, и в нем на мгновение проступает такая искренняя печаль, что становится понятно — маски больше нет.

— Семейные ужины, — отвечает он просто. — У меня была большая семья. Шумная, беспокойная… И мы часто собирались за одним столом. Еда… являлась синонимом этого. Тепла, смеха, споров, жизни. Вот что я вспомнил сейчас. Этот вкус. И это ощущение.

В горле встает ком. Видеть его таким — не холодной, почти всемогущей сущностью, а кем-то, кто помнит и скорбит об утраченном тепле — странно, непривычно, и действительно сбивает с толку.

— Морт, — Я наклоняюсь к нему через стол. — Не думай об этом сейчас. Прошлое все равно уже никак не вернуть.

Парень смотрит на меня, пока я тщетно пытаюсь угадать его мысли, потом медленно кивает.

— Хотел бы я, чтобы было иначе, — шепчет он едва слышно, и явно не для меня.

Мы продолжаем есть в тишине, но атмосфера становится другой. Слова Жнеца словно повисают в воздухе, пропитывая его меланхолией. Вино кажется еще терпче, тени от свечей — глубже, воздух — холоднее. Его новая внезапная уязвимость трогает меня сильнее, чем любая демонстрация власти. Не в силах больше выносить эту тяжелую задумчивость, я встаю.

В углу столовой, словно по волшебству, материализуется старый патефон с закрученным рупором. Я подхожу к нему, перебираю стопку пластинок, лежащих рядом. Нахожу то, что нужно — старый, затертый винил с блюзом. Что-нибудь тягучее, немного надрывное, но с внутренним огнем. Пусть будет Бесси Смит — ее мощный, страстный голос способен заполнить любую пустоту.

Игла касается пластинки, и комнату наполняет хрипловатый, глубокий женский вокал и перебор струн гитары. Я возвращаюсь на место, делаю глоток вина.

— Я ведь тоже не всегда была такой, — начинаю, стараясь переключить внимание. — Ты знаешь меня как упрямую оторву, готовую идти по головам, но… Так было не всегда. Еще до того, как умерла, связалась с Шейном или устроилась на заправку, я тоже мечтала о простой жизни. О том, чтобы открыть свой маленький дайнер, перевезти семью из трейлера в настоящий дом, и завести своих детей с хорошим парнем.

Морт переводит на меня взгляд, в котором просыпается живой интерес. Его личная меланхолия чуть отступает перед возможностью узнать что-то новое обо мне.

— Представляешь, я целый год училась в колледже, — продолжаю с кривой усмешкой. — Семья и подруги поддерживали меня, так что я даже отважилась позволить себе некоторые амбиции. Мечты, недоступные белому отребью из трейлерного парка. Занималась самообразованием, читала книги — вот как с тобой в последние дни. Надеялась, что смогу стать кем-то большим, просто, если постараюсь чуть лучше. Но потом… Шейн, заправка, хот-доги, тусовки и дальнобойщики. Я сорвалась, прозевала все возможности. Специально ввязывалась в какие-то дурацкие истории, вечно искала приключений на свою голову, как будто где-то там, в кармане, у меня была отложена другая, запасная жизнь. Я многое поменяла бы, если бы смогла вернуться. Но если нет… То знаешь… пожалуй, я все же ее любила. Иной жизни у меня нет.

— Расскажи подробнее, — просит парень, и в его голосе уже нет той давящей грусти. — О твоей повседневной жизни. Пожалуйста.

Конечно, я рассказываю. О смешных и нелепых ситуациях на работе, о новых знакомствах, о мечтах, которые так и остались мечтами, о маленьких радостях и больших глупостях. Говорю честно, ничего не приукрашивая. О той своей жизни, бедной, хаотичной, но по-своему яркой и настоящей.

А Морт слушает. Внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Я замечаю, как меняется его взгляд. Становится… жадным. Не в плохом смысле. Просто он словно ест не стейк, а мои слова, впитывает каждое воспоминание вместо вина. В его глазах отражается не просто интерес, а настоящая, почти осязаемая тоска по этой самой жизни — с ее несовершенством, суетой, вкусами, запахами и эмоциями.

И вот… Еда давно съедена, вино в бокалах почти закончилось. Музыка льется из патефона, обволакивая нас своим печальным очарованием. Мы молчим, но тишина эта уже не тяжелая, а наполненная невысказанными чувствами, обрывками воспоминаний — его и моих.

Я встаю из-за стола, чувствуя легкое головокружение от алкоголя и эмоций. Подхожу к нему, и Морт поднимает голову, вопросительно глядя на меня снизу вверх.

— Музыка еще играет, — говорю я, протягивая ему руку. — Не хочешь потанцевать, о, повелитель Изнанки?

На мое предложение парень смотрит с плохо скрываемым удивлением. Секунду он просто сидит и изучает взглядом мою протянутую руку, словно это какой-то диковинный артефакт. Затем улыбается, тщетно пытаясь это скрыть.

— Танцевать, под блюз? — переспрашивает он. — Айви, ты полна сюрпризов сегодня. Однако, боюсь, мои танцевальные навыки покрылись пылью веков не меньше, чем эта бутылка вина.

— Ох, не прибедняйся, я помню, как хорошо ты танцевал в баре, — улыбаюсь я, и чуть настойчивее шевелю пальцами. — Я поведу.

Напоминание о баре заставляет его усмехнуться уже привычнее, но Морт все же встает. Берет мою протянутую руку своей, другую осторожно кладет на талию, и от этого простого прикосновения мне становится тяжело дышать.

Мы начинаем двигаться в ту-степе. Неуклюже сначала, но потом находим какой-то общий темп. Я действительно веду, однако он легко подхватывает мои движения, словно читая мысли. Кружимся по небольшому пространству между столом и стеной, и мир сужается до тусклого света свечей, хриплого голоса Бесси Смит и его темных глаз, которые смотрят прямо в мои. Тени танцуют вместе с нами на стенах, сплетаясь и расходясь.

— Ты знаешь, Айви, — тихо говорит он над самым моим ухом, — это странное ощущение. Быть здесь, вот так, с тобой. Под эту музыку забытой эпохи.

Моей

эпохи, если уж быть совсем честным. Ревущие двадцатые… Будто время повернулось вспять и одновременно исказилось до неузнаваемости.

Двадцатые… Подумать только!.. Так вот, почему он настолько внимательно слушал, как я читала ему Фицджеральда. Потому что он, по сути, Гэтсби и есть. Морт жил в то самое время, лично видел эпоху сухого закона, девушек-флепперш, возможно, даже бывал в спикизи. А после выстроил себе гротескный большой дом, сотканный из воспоминаний и разбитых мечт. Желал, как и герой романа, вернуть прошлое…

Нет. Не только, как герой романа. Но и как

я

. Мы оба желаем этого, тянемся к этому, даже понимая всю невозможность.

Только бы не стать его Дейзи Бьюкенен… Закончилось для них все плохо.

Очевидно заметив цепочку невеселых размышлений, наверняка отразившуюся на моем лице, Морт притягивает меня ближе, и рука на талии чуть сжимается. Теперь я чувствую твердость его груди, ощущаю дыхание на своих волосах.