— Чем именно он занимался? Названия банд? Имена? Места?— спрашивает парень, начиная терять терпение. — Детали, Айви, мне нужны детали.
Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как отчаяние сдавливает горло.
— Я не знаю. Честно. Он ничего не рассказывал и просто исчез. Не отвечал на сообщения… Я не знаю, где он. И понятия не имею, почему его ищут те, кто убил меня и Марлу.
Морт поднимается с кровати и плавно подходит к окну. Его высокая, худая фигура кажется еще более темной на фоне серого, безжизненного света.
— Неведение — это, безусловно, щит. Но весьма ненадежный. — Он поворачивается ко мне и кажется, будто в его глазах вспыхивает странный, недобрый огонек. — Так уж вышло, Айви, что как минимум две смерти странным образом связаны с тобой. И с твоим таинственно пропавшим возлюбленным.
— Что значит… как минимум две? — переспрашиваю я. — Ты слышал это имя еще от кого-то?
— Я бы не стал говорить так без причины, да ведь? Однако на данный момент ты — единственный доступный мне свидетель. А может, и больше, чем просто свидетель.
— Я ни в чем не виновата! — восклицаю я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Я ничего не знала!
— О, я вовсе не обвиняю тебя, — его губы трогает легкая усмешка. — Увы, однако твое незнание может иметь весьма неприятные последствия.
Он подходит, и, обхватив пальцами столбик кровати, наклоняется ближе. Я непроизвольно откидываюсь назад, стараясь увеличить расстояние между нами.
— Тебе придется активизировать свою память, — говорит Морт, чуть тише. — Вспомнитьвсе. Каждую мелочь. Каждую встречу. Каждую фразу. Ибо от этого, Айви, может зависеть очень многое.
Жнец выпрямляется, отступая на шаг.
— И рекомендую сделать это как можно скорее, — бросает он небрежно, направляясь к двери. — Время — штука коварная. Оно имеет свойство заканчиваться.
С этими словами парень покидает комнату, оставляя меня наедине с болезненными воспоминаниями, и с нарастающим, липким страхом, который окутывает, словно саван.
С чего бы Смерти так интересоваться Шейном? Простое любопытство? Вряд ли. Морт не из тех, кто тратит время на пустяки. Скорее всего, это как-то связано со всеми теми странными смертями, которые я видела… Нет, не просто видела — в сокрытии которых участвовала. Этот конвейер оборванных жизней, неестественных, жутких…
Но как? Как Шейн может быть причастен к этому? И как мне вытянуть из Морта хоть каплю информации? Он не станет откровенничать со мной, как с подружкой на кухне. Это я знаю точно.
***
Следующие несколько дней проходят, словно в густом, непроглядном тумане. Я не выхожу из своей спальни, не спускаюсь вниз. Только лежу на кровати, свернувшись калачиком, и уткнувшись в подушку. Сплю. Плачу. Снова сплю.
Иногда я беру в руки телефон, просматриваю старые фотографии. Шейн. Марла. Я — до всего этого кошмара. Улыбающиеся лица, яркие краски, беззаботные моменты… Словно осколки разбитого зеркала, в котором когда-то отражалась другая, счастливая жизнь.
Заряда остается совсем мало. Я экономлю каждую секунду, каждый процент, словно это драгоценные капли воды в пустыне. Но я знаю, что это ненадолго. Что скоро экран погаснет навсегда.
Морт не беспокоит меня. Не зовет с собой на работу, не появляется в моей комнате. Словно дает мне время… на что? Чтобы смириться? Восстановиться? Забыть?
На самом деле, я даже благодарна ему за это. За эту тишину и одиночество. За возможность побыть наедине со своей болью, а не притворяться, и не держать лицо.
Так проходит день. Два. Три… Я теряю счет времени.
В очередной раз беру в руки телефон, и понимаю, что он мертв. Экран не загорается, не реагирует на прикосновения. Заряд закончился, и это не исправить. Слезы снова подступают к глазам, уже не от горя, а от истинного отчаяния.
Мой телефон был последней ниточкой, связывающей меня с миром, где я была живой, где у меня были друзья, семья, и мечты… Теперь и эта ниточка оборвалась.
Я прижимаю телефон к груди, словно это не бездушный кусок пластика и металла, а погибшее дорогое существо. Мой друг. Единственный, кто оставался у меня. И вот его не стало.
И плачу, не сдерживаясь. О Марле, о Шейне, о себе. О своей потерянной жизни. И о мертвом телефоне, который стал символом этой потери.
Как же жалко все это выглядит! Разве я была хоть когда-то при жизни такой размазней? Марла от души посмеялась бы, если бы узнала.
Еще не до конца понимая, что собираюсь сделать, я заставляю себя подняться с кровати. Тело слабое, словно у тряпичной куклы, и каждый мускул протестует против движения, но упрямо игнорирую эту слабость. Думаю, мне нужно… выпить. Что-нибудь, что обожжет горло, разгонит застывшую кровь по венам, притупит эту ноющую, бесконечную, до ужаса надоевшую боль.
Я спускаюсь вниз, медленно, осторожно, цепляясь за перила лестницы. Стараюсь не смотреть на темные, зловещие портреты, висящие на стенах — от них веет холодом и смертью. Мне кажется, что они следят за каждым моим шагом, оценивают, осуждают.
Гостиная встречает уже ставшим привычным полумраком и могильным холодом. Каменный пол обжигает босые ступни, словно я иду по раскаленным углям, но я не обращаю на это внимания. Гостиная пуста и в ней нет ни одной живой души. Впрочем, какая тут может быть жизнь?... Морт, должно быть, еще или уже спит. Тем лучше.
Взгляд сам собой устремляется к массивному шкафчику у стены, где находится ассортимент, которому позавидовал бы любой бар из людского мира. На полках внутри стоят графины из тяжелого хрусталя, бутылки из затемненного стекла, с причудливыми формами, и манящими, загадочными этикетками… Там, в этом царстве алкоголя, наверняка найдется что-нибудь подходящее для моего случая.
Я подхожу к бару решительным шагом, и бесцеремонно, как полноправная хозяйка, запускаю руку в святая святых Смерти. Перебираю бутылки, прохладные и гладкие на ощупь. Виски? Слишком грубо. Ром? Слишком сладко. Нет. Мне нужно что-то особенное. Что-то… изысканное. Что-то, что хотя бы на пару часов сможет вернуть вкус к жизни и приглушить реальность.
Мой взгляд притягивает высокая, стройная бутылка с витиеватой этикеткой, и элегантной надписью на французском языке… Château Lafite-Rothschild. Вино. Судя по всему, очень старое и дорогое. Одно из любимых у Морта. Что ж, ему меньше достанется.
Я беру бутылку в руку, ощущая приятную, прохладную тяжесть. Нахожу где-то рядом штопор — блестящий, острый — и с неожиданной легкостью, словно я всю жизнь только и делала, что откупоривала бутылки, вытаскиваю пробку.
Глубокий, насыщенный, многогранный аромат ударяет в нос. Обволакивает, кружит голову. Я даже не ищу бокал, он мне ни к чему. Прикладываюсь прямо к горлышку, прямо так, жадно, нетерпеливо. Делаю большой глоток. Вино обжигает гортань, растекается теплом по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки. Голова начинает кружиться.
Пью еще. Потом еще. И еще, чувствуя, как сковывавшее меня напряжение, словно ледяной панцирь, начинает медленно, но верно таять.
Тело обретает невесомость. Я делаю пару шагов в сторону, неуверенно, словно заново учусь ходить. И вот я уже кружусь посреди огромной, пустой гостиной, словно на залитом светом танцполе.
Я закрываю глаза... И представляю, что рядом со мной — Марла Мур, моя лучшая, единственная подруга. Что мы с ней на шумной вечеринке, в окружении друзей. Что вокруг — музыка, смех, яркие, мерцающие огни. Что жизнь еще впереди и мы абсолютно счастливы.
Мне кажется, я действительно слышу музыку. Громкую, ритмичную, заводную. Ту, под которую мы с Марлой так любили танцевать.
Делаю еще несколько больших глотков, уже не ощущая вкуса вина. Только растекающееся по венам тепло, ощущение свободы… Пьянящую иллюзию жизни.
Я танцую, неуклюже и неловко, но отчаянно. Смеюсь вслух, верчусь как волчок, пока голова не начинает кружиться слишком сильно.
В этот момент, этот короткий, обманчивый миг, я чувствую себя живой. Почти.
Музыка, звучавшая в голове, обрывается внезапно, словно кто-то грубо выдернул шнур из розетки. Головокружение перестает быть приятным и становится мучительным и тошнотворным. Ноги, и без того заплетавшиеся, окончательно отказываются держать, и я, потеряв равновесие, валюсь на пол, раскинувшись звездочкой. Лежу какое-то время, слушая звон в голове. И поднимаюсь, вцепившись в спинку высокого кресла, обитого бархатом.
