— Так получается… — мой голос дрожит, срывается, но я должна убедиться, — та последняя порция жидкости, которую я подала тебе до этого…

Не могу заставить себя закончить вопрос, но мысль и так висит в воздухе. «Была ли она чьей-то душой?» — вот, что я хочу спросить.

— Да, — усмехается Морт. — Это была последняя капля души моего предыдущего слуги. Поэтому я и решил заключить новую сделку с тобой. Можно сказать, ты со своими мольбами появилась в нужном месте и в нужное время.

И это «последняя» звучит как приговор.

— Нет, — даже не слово, а скорее судорожный всхлип вырывается у меня из груди.

Мысли лихорадочно мечутся в голове, слова застревают в горле. Я отчаянно пытаюсь подобрать аргументы, возразить… Но все кажется ничтожным и бессмысленным перед лицом невыносимой правды.

— Я не буду! — выкрикиваю я, пытаясь вырваться, как дикий зверь, угодивший в капкан. — Не стану кормить тебя своей душой! Я отказываюсь!

— Договор подписан, Айви, — напоминает Морт, и пальцы, до этого момента лишь слегка поглаживавшие кожу на моем запястье, сжимаются внезапно, как стальные тиски, впиваясь в плоть. Я непроизвольно вскрикиваю.

Дальше все происходит с головокружительной быстротой. Он толкает меня вперед, как бы впечатывая животом в край столика, явно желая обездвижить. Не ожидав, я сгибаюсь пополам, выдыхая остатки воздуха из легких. Стоящий на краю графин опасно звякает.

Прежде, чем я успеваю вдохнуть, свободной рукой, резким, отточенным движением, парень срывает крышку с графина — раздается глухой стук стекла о дерево — и, не разжимая мертвой хватки пальцев на запястье, заносит мою руку над широким горлышком.

— Нет! — кричу я, извиваясь всем телом, и, словно бабочка, бьющаяся в паутине, лишь больше запутываюсь в ней. — Ты… ты чудовище!

Но Морт не отпускает и смотрит не на меня, а на запястье и чертов браслет. На живую жидкость внутри, как завороженный. Тогда все и начинается. Прямо из проклятого браслета в графин начинает медленно перетекать жидкость.

Черная и густая как смола. Моя.

— Все закончится быстро, — шепчет Морт. — Потерпи.

С каждым мгновением мне становится все хуже и хуже. Слабость неподъемным грузом давит на плечи, головокружение заставляет мир вращаться, а тошнота разом скручивает внутренности, в то время, как графин наполняется, напоминая песочные часы, безжалостно отмеряющие оставшиеся у меня мгновения… Словно что-то выкачивает саму жизнь, оставляя лишь пустую телесную оболочку.

Каждая упавшая капля — это крохотная частичка моей души. Дорогих сердцу воспоминаний, сокровенных чувств, несбывшихся надежд. Всего того, что делает меня… собой.И я совершенно ничего не могу с этим поделать. Я абсолютно бессильна перед этой темной, зловещей силой. Перед ним.

Я сдаюсь… Смерть одержала победу и теперь забирает то, что ему нужно.

Картинка перед глазами начинает плыть, распадаться на отдельные, несвязанные фрагменты, как разбитое зеркало. Звуки стихают, будто бы меркнут и удаляются, кажется, что я медленно, но неумолимо проваливаюсь в какую-то глубокую и беспросветную бездну. В пустоту.

Наконец, графин полон. Зловещее движение жидкости прекращается и мертвая хватка Морта ослабевает. Последние крохи сил стремительно оставляют меня. Спасительная темнота медленно, но верно подступает со всех сторон.

— Первый раз — самый тяжелый, — говорит он, поглаживая мою руку, словно извиняясь. — Дальше будет легче.

Поддерживая меня за талию, Морт склоняет голову и с едва различимой тревогой заглядывает в глаза, но я уже ничего не вижу.

Свет для меня окончательно меркнет.

***

Я открываю глаза, неуверенно и осторожно. Как будто боюсь столкнуться с реальностью, что меня ждет за пеленой сна. Но в этот раз все оказывается вовсе не так ужасно.

Надо мной — уже вполне знакомый потолок черной спальни в особняке Морта и шелковый полог над кроватью. Я лежу, утопая в мягкости роскошно-удобного матраса, провожу ладонью по идеально гладким и приятным простыням, откидываю невесомое, пуховое одеяло... И думаю о том, что все здесь будто бы нарочито создано для комфортной жизни. Или смерти? Ох, эти термины меня совершенно путают.

По крайней мере, спальня пуста. В ней нет единой души, и оттого стоит давящая, звенящая тишина, которую нарушает мое собственное, прерывистое дыхание.

Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как Морт заставил меня наполнить графин своей энергией? Час? Ночь? Сутки, может быть? Здесь, в этом странном, аномальном и неестественном месте, само понятие времени, кажется, утрачивает всякий смысл и логику. Оно то тянется бесконечно медленно и невыносимо долго, как в гостиной, то сжимается в одно-единственное, неуловимое мгновение.

Оглядываясь, замечаю, что я все еще полностью одета. Странно. Значит, Смерть не воспользовался моей беспомощностью? Или… я нужна ему только в качестве еды, как вкусняшка на ночь?

Медленно, с трудом, сажусь на кровати, прислушиваясь к ощущениям в теле. Оно слабое, ватное, да и в голове — сплошной туман. Тошнота, которую я чувствовала, отступила, но осталась какая-то гнетущая внутренняя пустота. Словно часть меня действительно безвозвратно исчезла.

Обхватываю голову руками, пытаясь осмыслить все произошедшее, принять новую реальность. Однако смирение, о котором столько говорил Морт, никак не приходит. Сколько бы раз он не надевал свой черный шлем, сколько бы ни пытался напугать своей сущностью… Ничто на свете не заставит меня почувствовать себя его покорной служанкой.

Хватит с меня и босса в супермаркете. К чести Морта, так он хотя бы не орет на меня как тот, визгливо-противно. Сомнительный и тощий, однако плюсик в его копилку. И все же, босс не отнимал частицы моей души.

Злости до сих пор гораздо больше, чем чего-либо еще, но и она не приносит никакого решения. Четкого плана действий нет. Только смутное, интуитивное ощущение, что я должна бороться. Не сдаваться. Искать любой, даже самый призрачный выход.

Тянусь за подушкой, чтобы обнять ее, словно в поиске защиты или утешения. Как вдруг…Пальцы нащупывают что-то твердое, гладкое, прямоугольное…

Телефон. Мой мобильный телефон! Тот самый, который я спрятала здесь, когда пришла в спальню впервые. Словно предчувствуя беду — ведь, если бы он остался в кармане шорт, то так бы и исчез вместе с остальной одеждой.

С замиранием сердца я вытаскиваю его, дрожащими пальцами нажимаю кнопку включения. Слабый свет экрана мгновенно освещает окружающую черноту.

На нем — привычная, до боли знакомая заставка. Фотография, сделанная прошлым летом, на празднике барбекю. Я, мама, папа и Томми. Моя младшая сестренка, мой ангел. Мы все смеемся, счастливые, беззаботные… Даже не подозревающие, что еще какой-то год и я… Меня… Черт. Не хочу додумывать эту мысль.

Провожу пальцем по экрану, чтобы разблокировать телефон, и затем открываю галерею. Вижу там фотографии, видео, множество файлов. Они сейчас — словно окна в мою жизнь. В ту жизнь, которая, возможно, потеряна навсегда.

Нажимаю на папку, где лежит еще больше фото с того далекого семейного праздника.

Смотрю на снимок с мамой в платье с цветочным принтом — она очень хорошо на нем вышла. Синяков под глазами почти не видно, и цвет лица намного лучше, чем обычно. Редкий отпуск ей к лицу. Не представляю, как она была рада хоть немного забыть о вечной работе, и просто немного провести время с семьей.

Светловолосая, большеглазая Томми на фотографиях позирует, наколов на вилку огромную, поджареную до хруста сардельку. На других — хищно вонзает в нее зубы, кажется, изображая динозавра. Ей здесь всего пять. Сейчас она уже, конечно, выглядит гораздо взрослее. И вместо сказок все чаще просит почитать ей на ночь комиксы.

Да и отец на снимках тоже хорош. Он как раз тогда был в завязке. Получил немного деньжат на ремонте старой техники для магазина, в котором работает Джессика Хэндерсон, вот и решил устроить для нас настоящий пир, со стейками, сардельками и кукурузой на гриле.