Два тела. Живые еще несколько минут назад. Теперь — просто груз в ржавом ящике с мусором.
Я стою, тяжело дыша. А затем беру канистру, и откручиваю крышку. Резкий запах бензина бьет в нос, а глаза начинают слезиться. Терпеть его не могу, хоть и работала в супермаркете на заправке. Работала… Я что, уже смирилась? Вот уж нет!
Осторожно выливаю на тела: сначала на одно, потом на другое. Одежда мгновенно темнеет, напитывается горючей жидкостью. Когда бензин заканчивается, достаю из ведра коробок спичек. Хоть руки и трясутся, с первой же попытки загорается огонь. Я бросаю спичку в контейнер.
Бывший цех озаряет вспышка — яркая, резкая, как удар. Пламя охватывает тела мгновенно. Оно будто живое, алчное, голодное, и необузданное. Жар обжигает лицо. Я отступаю, не в силах отвести взгляд. Смотрю, как огонь пожирает плоть, и внутри — только пустота.
Но это еще не конец.
Кровь въелась в бетон темными, почти черными, пятнами. Понятия не имею, как их оттирать. Наугад выливаю немного промышленного очистителя. Пятно шипит, пена пузырится, едкая жидкость жадно впитывается в цемент. Беру жесткую щетку и начинаю тереть — яростно, с отчаянием. Вкладываю в каждое движение свою злость, отвращение и ужас. Пятно светлеет и вскоре исчезает.
Я продолжаю. Жестко. Остервенело. Забываю обо всем, кроме этой грязной, бессмысленной работы, ставшей вдруг моей реальностью. Не так я хотела провести эту ночь, вот уж точно…
Тру и тру, пока не понимаю, что все. Пятна крови исчезли, и бетон снова чистый, словно ничего и не было. По правде говоря, теперь он намного чище, чем где-либо еще в этом цехе, и это подозрительно. Но плевать, об этом Морт ничего не говорил.Выпрямляюсь, отбрасываю щетку и снимаю перчатки. Смотрю и ощущаю удовлетворение, пусть извращенное и странное. Я справилась.
И только тогда внезапно осознаю — вокруг меня стоит тишина. Мертвая, абсолютная тишина. Только что здесь горел огонь, шипели химикаты, а сейчас ничего. Я одна. Серьезно, что ли?!
На всякий случай верчу головой, вглядываясь в каждый тесный угол.Пустой цех, обгоревшие останки в контейнере, пустые бутылки с химикатами. Морта нет нигде. Я совсем одна в этом огромном, заброшенном здании.
Срываю с рук, все еще пахнущих химией и смертью, перчатки, бросаю их на бетонный пол рядом с ведром. Разворачиваюсь и почти выбегаю из цеха наружу, на свежий воздух.
Осматриваюсь по сторонам, судорожно и нервно. Нет. Ни Смерти, ни его зловещего черного мотоцикла. Только ветер шелестит в высокой траве, растущей вдоль стен заброшенного здания.
Внутри, где-то очень глубоко, зарождается робкое, неуверенное ликование. Неужели? Неужели он действительно оставил меня одну? Неужели я… могу сбежать?
Эта мысль, как искра, поджигает меня изнутри.
Я бросаюсь бежать. Прочь от цеха, прочь от этого проклятого места. Впереди — какие-то заросли. Высокие, густые, колючие кусты. Не разбираю дороги, не ищу тропинку — просто ломлюсь напролом. Ветки хлещут по лицу, царапают руки, рвут тонкую топа. Но я не обращаю внимания. Бегу, бегу, бегу.
Заросли заканчиваются, и я оказываюсь на городской улице. Передо мной квартал с типовой малоэтажной застройкой. Серые бетонные коробки, выстроившиеся в ряд, словно шеренга безликих солдат. Окна — темные, пустые, как выбитые глазницы. Кое-где видны следы пожаров — черные, закопченные пятна на стенах. Лужайки завалены каким-то хламом, ржавым железом, битым стеклом.
Окраина Эшбрука, бывший индустриальный район. Тот, о котором говорят: «Там лучше не появляться после захода солнца». Но сейчас здесь никого. Даже тех, кого стоило бы бояться. Поверить не могу, как близко была все это время от дома! Да тут же пятнадцать минут пешком до шоссе и Седар-хиллз-парк!
Ускоряюсь как могу. Искренне верю в то, что как только спрячусь за дверью своего трейлера и обниму сестренку Томми, то Морт не сможет больше меня найти. Мне бы только снова почувствовать жизнь. Соприкоснуться с ней, хотя бы на миг...
Вокруг пустынно. Асфальт потрескался, зарос травой. Кое-где валяются пустые консервные банки, обрывки газет, какой-то мусор. Вижу ржавые, покосившиеся детские качели на давно заброшенной площадке... И хочу рыдать от того, что узнаю их — здесь мы часто тусовались с Марлой и Джессикой по вечерам. Пили коктейли из банок, обсуждали парней или просто заряжались настроением перед вечеринкой в Роадкилле.
До дома остается всего ничего.
Я бегу дальше, по улице, между низкими домами, обшитыми растрескавшимся сайдингом. Ноги сами несут меня. В голове — вихрь мыслей, радостных, обрывочных. Свобода! Я сбежала! Сейчас, сейчас я найду дорогу, доберусь до дома. Увижу маму, папу, Томми. Они будут плакать, будут спрашивать, где я была, но это неважно. Главное — я верну свою жизнь обратно.
Впереди показывается трейлерный парк. Наш парк…Улыбка, робкая и неуверенная, трогает мои губы.
И вдруг…Ощущаю какую-то неуловимую, но настойчивую тревогу. Что-то не так.
Я замедляю шаг, останавливаюсь. Оглядываюсь.Это все тот же Седар-хиллз-парк, какой помню, с однотипными трейлерами, поставленными на временные фундаменты, однако… Цвета вокруг приглушенные, матовые — такие, какие я заметила еще возле завода. Выглядит все так, словно кто-то убавил яркость, или весь мир внезапно выцвел.
И тишина.
Полная. Абсолютная. Мертвая. Не слышится ни звука машин, ни лая собак, ни криков детей. Никого и ничего вокруг, как если бы я осталась единственной в этом мире… Увы, но это не так. Потому, что присмотревшись получше, я замечаю их.
Бледные тени, похожие на призраков. Они проступают из темноты, проявляются лишь потому что я, очевидно, стала готова их увидеть… Фигуры людей, детей, даже собак. Люди движутся молчаливо, и будто бы выполняют свои обычные рутинные действия — гуляют, выносят мусор, останавливаются, чтобы поговорить… Но я все еще не слышу ни слова.
И меня они не слышат.
М-да… Что-то определенно не так.
Пока пытаюсь разобраться, прямо передо мной, с оглушительным ревом, вылетает мотоцикл. Черный, как сама ночь, он визжит тормозами, заходя наперерез, и грубо подрезает меня. Я едва успеваю отскочить, чтобы не попасть под колеса.
На мотоцикле, разумеется, Морт. Его лицо скрыто за шлемом-черепом и выражения не разобрать, но даже сама его поза — напряженная и угрожающая, не предвещает ничего хорошего.
Внутри все холодеет. Страх, липкий, удушающий, снова сжимает горло.
Смерть глушит мотор. Рев стихает, и снова наступает мертвая тишина — еще более гнетущая после этого внезапного вторжения. Его голос, искаженный шлемом, звучит резко, колко, ядовито:
— Думала, сбежишь? Наивная. Решила, что можешь нарушить правила? Что сможешь вернуться домой?
— А ты захотел устроить проверку на доверие? — выкрикиваю я, теряя остатки смелости.
— Тест на профпригодность, — выплевывает он. — Ты провалилась.
— Но… почему здесь все так? — наглею уже чересчур, но мне важно узнать. — Почему никого нет? Почему все… такое?
Мои вопросы, кажется, взрывают его и без того «ангельское» терпение. Морт резко, порывисто слезает с мотоцикла. Лязгает подножка. Он делает шаг ко мне, еще один… И еще.
Он движется… быстро. Словно хищник, настигающий добычу.
Я не успеваю отступить. Морт оказывается слишком близко. Затем слышится его голос, низкий, шипящий, и полный яда:
— Ты спрашиваешь, почему так? Потому что это — Изнанка, дурочка. Изнанка твоего мира. То, что скрыто от глаз живых. То, куда они никогда не попадут. И что никогда не поймут. Мир теней и вечного мрака, мир демонов и потусторонних существ. Мой мир.
Он делает паузу, обводит рукой в перчатке окружающий нас серый, безжизненный пейзаж.
— Ты все еще думаешь, что жизнь— это смех, любовь, солнце, яркие краски? Глупая. Отныне жизнь для тебя — это иллюзия. Мираж. А Изнанка… Изнанка — это реальность. Это то, что всегда находилось здесь, под тонкой пленкой твоего живого мира. Они существуют вместе, и одновременно — полностью разделены. Ты можешь видеть бледные тени людей, их зеркальные отражения, но никогда не сможешь с ними поговорить. Как и они, никогда больше не увидят или не услышат тебя. Все еще хочешь узнать, почему? Потому, что ты теперь тоже часть этой другой реальности. Реальности, которая находится по ту сторону. Ты принадлежишь ей, и не сможешь сбежать, не сможешь вернуться. И будешь выполнять все, что я прикажу.
