Я ехал в метро и думал только о том, что не хочу врать супруге. Вот не хочу и все, изнутри все переворачивалось. Как я в глаза ей буду смотреть, сочиняя какую-то легенду? Она все равно все узнает или додумает сама. Ее женская проницательность, порой, просто поражала.

Да, безусловно, слегка исказить правду я, конечно, мог, чтобы снизить общий градус негатива из-за не самой приятной новости. Особенно после моего тяжелейшего ранения прошлым летом. Лена его перенесла даже хуже, чем я сам. Но нужно ли мне что-то искажать? Лучше уж донести все, как есть. Тем более, я и впрямь еду в командировку не как оперативник, а как кабинетный сотрудник.

Лена сидела на мягком, недавно купленном диване, при свете настольной лампы. Читала журнал «Огонек», пила чай. На её лице была мягкая сосредоточенность, та самая, когда мозг вроде бы чем-то занят, а мысли все равно свободно бродят где-то еще. Возможно, о детской, о переезде, о будущем спокойствии.

— Солнце, я уже дома!

— Так рано? Это хорошо…

Едва я вошел в комнату, едва увидел ее как весь мой план бесед, что я накидывал в голове, поплыл. Без слов, по одному лишь взгляду, она всё поняла. Щёки её побледнели.

— Максим? — её голос был тише обычного. — Что случилось?

— Командировка, — вздохнув, произнес я, буквально выдавливая из себя эти слова. — Не переживай, это не такая командировка, как раньше. Не Афганистан, не Сирия. И вообще не Азия.

Она молча закрыла журнал, положила его на колени, не отрывая от меня глаз. В них уже плескалось то самое «нет», которое я боялся увидеть.

— О боже, опять? Куда на этот раз? — спросила она одним только движением губ.

— В Европу. Португалия. Аналитика, не оперативная работа.

Повисла тишина. За окном завыл ветер, гоняя по карнизам остатки сухих листьев.

— Надолго? — наконец выдохнула она.

— Две недели. Не больше. По крайней мере, мне так сказали.

— Сказали… — беззвучно повторила она, и в этом эхо был горький скепсис. — А что там делать-то будешь, Максим? Опять… стрелять? Скрываться? Ждать пули в спину? Ку да тебя отправляют, опять захватить какого-нибудь предателя? Как тогда, летом?

Я резко встал, сделал шаг к окну, чтобы не видеть её глаз.

— Нет. Ничего такого. Я сам категорически против того, чтобы вновь браться за старую работу. Хватило прошлого раза. Моя задача — анализировать. Наблюдать. Именно этим я и буду заниматься, как советник. Только голова. Никаких рук, никакого оружия. Хорев в курсе нашей ситуации, лично меня заверил в том, что мне ничего не угрожает. Группа большая, у меня отдельная роль.

Я услышал, как за моей спиной скрипнул стул. Она подошла вплотную, но не притронулась ко мне.

— Почему ты? — её шёпот был горячим и колючим, как пар от дыхания на морозе. — Почему всегда ты? У них что, других аналитиков нет? Или они специально выбирают того, у кого дома беременная жена, чтобы лучше держался, чтобы было ради чего возвращаться? Это же бесчеловечно, Максим! Цинично! Впрочем, чего это я? С отцом так всю жизнь поступали, а он каждый раз, сколько я себя помню, говорил, что это в последний раз.

Я обернулся. Слёзы так и не потекли по её щекам, они стояли в её глазах, делая их огромными и бездонными, как ночное небо над афганскими горами.

— Другой не замотивирован так, как я. А все потому что это Калугин, Лена, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим и плоским, как дикторский текст. — Тот самый. Он там, в Португалии. Живёт припеваючи, а ниточки от него тянутся сюда. И если его не оборвать сейчас, риск будет всегда. Это он стоит за убийством Горбачева, за тем, что на нашей с тобой свадьбе был риск, что его люди устроят какую-нибудь гадость. Я стоял за тем, что его разоблачили и теперь он в бегах. Он знает меня. Помнит. Это тот самый последний враг, которого нельзя оставлять живым. Слишком много вреда он уже причинил, а сколько его еще будет, одному богу известно. Последняя тень. После этого задания, я уверен, меня оставят в покое!

— В покое! — она горько рассмеялась, коротко и беззвучно. — Да они никогда не оставят в покое таких, как ты! Ты им нужен, пока жив и пока хорошо делаешь свою работу. А когда перестанешь — выбросят, как стреляную гильзу. Как моего отца после Афганистана выбросили! Ты же сам это видел!

— Да, — тихо согласился я, посмотрев на нее решительным взглядом. — Но плыть против течения сейчас — бессмысленно. Это система. Сам в ней утону и тебя, и… — мой взгляд невольно упал на её едва заметный, ещё только угадывающийся животик. — У меня нет выбора, Лен. Только его иллюзия. Хорев отрицательного ответа от меня не примет, его самого заставили. Приказ уже подписан. Все, что я могу — это либо пойти и сделать всё чисто, осторожно и по-умному, и поскорее вернуться к тебе. Либо… Либо они найдут способ надавить и заставить. А потом я вернусь с чувством, что подвёл своих, что оставил дыру, в которую потом полезут другие. И Калугин останется. Как постоянная угроза.

Она отступила на шаг, обхватив себя руками, будто ей стало холодно.

— Хорошо. Я понимаю. Но… Обещай, — прошептала она. — Обещай, что не будешь участвовать, не будешь держать в руках оружие. Только думать, только анализировать. Пусть стреляют другие, ты уже достаточно сделал. Обещай, что не выйдешь на линию огня, что не возьмёшь в руки пистолет, даже если… Обещай мне это, Максим. Не Хореву. Мне.

Я подошёл, взял её холодные руки в свои. Они дрожали.

— Обещаю. Только анализ. Только глаза и уши. Я вернусь целым. Две недели.

Она долго смотрела на наши сплетённые пальцы, потом медленно прижалась ко мне. Тихо вздохнула.

— Ладно. Ладно… Но возвращайся быстрее. Слышишь? Не задерживайся там ни на час. А я… я, наверное, съезжу к твоей маме. В Батайск. Отвезу ей того варенья, что сама сварила. Побуду с ней эти пару недель, чтобы не скучать. А то чего мне тут одной в четырех стенах сидеть?

Идея хорошая, но со своими подводными камнями. Дело в том, что мы моей матери пока еще не сообщили о том, что ждем пополнение. Не умышленно, просто так само собой получилось. Я хотел, чтобы мы вместе приехали на ее день рождения, а заодно и новость сообщили.

— Нет, солнце, — сказал я чуть твёрже, чем планировал. — Так нельзя. Ты хочешь ей сама новость сообщить? Без меня? Ну и какая будет ее реакция, как думаешь? К тому же, дороги, пересадки, толкотня на вокзалах… Сейчас не время, учитывая, что на юге сейчас дачники активизировались — грабли, саженцы там… Поезжай лучше к своему отцу. В Ставрополь. Воздух там куда лучше и чище. К тому же, кто за тобой присмотрит не хуже, чем я сам? Он же прапорщик, половина жизни в армии. Дисциплина у него в крови. Не даст скучать, а главное будет очень рад. А то он там скоро мхом покроется.

Сначала она хотела возразить — я видел, как шевельнулись её губы, — но потом снова кивнула, согласившись. Эта идея ей понравилась больше.

— К отцу, так к отцу. Но ты… если будет хоть малейшая возможность. Хоть знак. Чтобы я знала, что ты…

— Сделаю все, что от меня будет зависеть и даже больше, — перебил я, целуя её в макушку, вдыхая приятный запах яблочного шампуня и домашнего тепла. — Только с женой Игнатьева мою командировку не обсуждай, он сам еще не в курсе. Хорев и его руководство боятся утечки информации раньше времени. Странно, конечно, учитывая, что Кэп — человек слова. Если уж боятся утечки, так нужно было все проводить в условиях строгой конфиденциальности, а я почти что уверен, уже достаточно лиц в курсе того, что планируется… Как бы Калугин не узнал обо всем раньше!

Отдельный учебный центр ГРУ на окраине столицы встретил меня запахом сырой штукатурки, краски и старого дерева. Это было неказистое двухэтажное здание где-то в глуши, за высоким бетонным забором с колючей проволокой сверху. Меня встретили на КПП, проверили документы, а затем проводили в отдельный корпус. Там пришлось подождать, после чего помощник дежурного сопроводил меня на цокольный этаж, где располагался большой, но плохо освещённый класс. Там уже собралась собранная для задания оперативная группа.