Дома напоил ее горячим и вкусным чаем, с бубликами и пряниками. Вообще-то у меня были сосиски и пельмени, но вряд ли стоило угощать жену такими изысканными «деликатесами». Тем более, что уже через час нам предстояло идти в гости к Игнатьевым.

Провели это время в объятиях друг друга. А потом на такси отправились к Кэпу.

В качестве подарка, везли с собой две бутылки «Советского» шампанского и торт «Прагу», что посчастливилось купить до закрытия кондитерской.

Дверь открыла Татьяна, жена Игнатьева, в нарядном вязаном жакете и с легким румянцем от хлопот. Ребенка отдали бабушке, на время праздника. В столице будет слишком шумно.

Квартира встретила нас густым, блаженным теплом и целой волной праздничных ароматов — мандарины, хвоя, запеченная в духовке курица, салаты.

— Заходите, заходите, промерзли наверняка! — засуетилась Татьяна, помогая Лене снять пальто.

В гостиной, заставленной добротной стенкой и сервантом с хрусталем, уже стояла наряженная елка — тоже настоящая, пахнущая лесом. Её украшали знакомые с детства игрушки: шишка, покрытая серебряной краской, стеклянные сосульки, картонные домики и верхушка-пика с красной звездой. Гирлянда «бегущие огоньки» мигала неторопливо, отражаясь в полированном паркете.

Из кухни доносился звон посуды и бас Игнатьева:

— Гром, проходите! Сам как раз за стратегический запас борюсь! — он вышел, держа в одной руке открытую банку шпрот, а в другой — бутылку «Арарата».

На нем была домашняя рубашка поверх брюк.

— Леночка, здравствуй! Красивая. Как раз такая, как Макс рассказывал. Рад, наконец-то, познакомиться не по телефону.

— И я рада. Все так быстро происходит. Я только с поезда, кое-как успела привести себя в порядок.

Стол в смежной комнате ломился. Тут было всё — и винегрет в салатнице с цветочками, и селедка под шубой, аккуратно выложенная кольцами, и заливная рыба с лимоном, и тарелка с нарезкой — докторская колбаса, сыр, сливочное масло с отпечатком кремлёвской звёздочки. В центре — оливье, щедро заправленный майонезом, и та самая пахнущая на всю квартиру курица, румяная и еще шкворчащая.

— Садитесь, гости дорогие, не церемонимся! — скомандовала Татьяна. — Пока горячее не остыло.

Мы уселись. Игнатьев разлил шампанское. По телевизору шёл предновогодний концерт — на экране Алла Пугачёва в блёстках пела «Миллион алых роз». Лена, смущённая и счастливая, тихо говорила с Татьяной о том, где достать дефицитные апельсины для будущего торта. Я откинулся на спинку стула, впитывая эту простую праздничную атмосферу. несколько часов назад наш с Кэпом мир состоял из шифровок, фоторафий и кип документов. А здесь пахло иначе.

— Ну что, — поднял бокал Игнатьев, и его обычно строгое лицо смягчилось. — За то, чтобы такие вот столы всегда были полны. За мирное небо над нашими головами. И чтобы следующий год мы встретили все вместе, целые и невредимые. За наступающий 1988 год! Чтобы он был… Спокойнее. Хотя, зная нашу работу… Ну, будем надеяться.

Мы чокнулись бокалами, выпили. Кушали, болтали, выпивали.

Ближе к полуночи вновь включили телевизор. «Голубой огонек» лился с экрана потоком улыбок, песен и беспечного веселья. Я обнимал Лену за плечи, и впервые за многие недели чувствовал что-то похожее на мир.

Прогремели куранты. За окном взвились в ночное небо салюты. Вот и наступил 1988 год!

Мы зажгли бенгальские огни, вышли на балкон. Вся Москва светилась.

А спустя примерно полчаса, раздался звонок на служебный телефон, который, вопреки всем правилам, Кэп, тоже по привычке, держал на виду в прихожей. Резкий, пронзительный трезвон резанул по слуху. Все замолчали. Игнатьев взглянул на аппарат, потом на меня. В его глазах промелькнула тень.

— Может, проигнорируем? — тихо сказала Татьяна.

— Нельзя, — буркнул Игнатьев, уже вставая. — По этому номеру звонят только по делу. И в такой час…

Он подошел к аппарату, поднял трубку.

— Да? Слушаю!

В динамике послышались не гудки, а сдавленное, учащенное дыхание и шум. Голос, который сбивался и что-то говорил. Кэп молча слушал, потом резко изменился в лице. Посмотрел на меня тревожным взглядом. Я сразу понял — что-то случилось.

Разговор длился еще секунд пятнадцать. Потом майор положил трубку.

— Гром, отойдем на кухню! — он подал мне знак. Жены проигнорировали жест.

Когда я зашел в комнату, Кэп закрыл дверь.

— Что там еще случилось? — негромко спросил я, глядя на него внимательным взглядом.

— Только что сообщили… — начал он сухим, хрипловатым голосом. — Кортеж Михаила Сергеевича… Возвращался с новогоднего обращения из Кремля и был обстрелян из пулемета… Машина сгорела, охрана… Ни черта не успела… По предварительной информации, Горбачев погиб на месте!

Слова Игнатьева буквально повисли в воздухе. Ни черта себе, новость!

— Кортеж генерального секретаря СССР… Стрельба из пулемета… Предварительно Горбачев погиб…

Я буквально застыл, лицо окаменело. В голове стало как-то пусто, в ушах зазвенело.

Первая же мысль — серьезно⁈ Как так? Кто мог на такое пойти⁈ Напасть на генсека, да еще и в новогоднюю ночь… Да это даже представить сложно, а уж реализовать! Да даже решиться на такой шаг — это нужно быть либо смелым и твердо уверенным в успехе, либо должен быть ветер и полное безумие в голове. Вторая мысль — ну, тот факт, что Меченого больше нет, это даже хорошо. Нет, разумеется не сейчас. Не в 1988. Учитывая текущий ход истории и мое вмешательство в некоторые аспекты, пока еще ничего катастрофического не произошло. Мало кто сейчас поймет, что убийство Михаила Сергеевича это хорошо. Кроме его конкурентов и злейших врагов.

Однако я прекрасно помню, как в моей прошлой жизни, в двадцать первом веке, кого не спроси из людей постарше, что застали Брежнева, Андропова и того же Горбачева… Все они были примерно одного мнения — желали тому, кто развалил Советский Союз массу всевозможных страданий и проклятий. Желали яростно, осознанно. Потому что понимали, кто виноват и какова цена его действий. Но была и третья мысль — а как это вообще кому-то удалось? Это ведь не так-то просто!

— Чушь! — негромко, но уверенно произнес я, глядя на майора Игнатьева невозмутимым взглядом. Меня это не волновало, но я должен был показать Игнатьеву участие и волнения. — Скорее всего, это какая ошибка. Ну, в спешке что-то там перепутали, ложная информация. Может, что и произошло, а с выводами поторопились.

Однако Кэп упорно молчал. Его лицо побледнело, а пальцы правой руки всё ещё впивались в край стола. Но в его взгляде, помимо шока от услышанного, уже читалось осознанное ожидание. Он знал — я не буду просто стоять и кивать, а сразу же начну анализировать прямо на ходу.

— Почему ты так решил?

— Ну, подумай сам, — я сделал шаг к нему, понизив голос. Гул из гостиной был нашим прикрытием. — Горбачева охраняют так, что не подберешься. Все вероятности подобного сведены к минимуму, да и когда такое вообще было? Ну, может быть, где-то там в Америке… Ладно, я обосную! Э-э… Маршрут движения генсека мог быть каким угодно, тем более в новогоднюю ночь. Его могли поменять в самый последний момент, могли отправить по другой улице, секретаря могли посадить в другую машину. Да черт возьми, его вообще могло там не быть! И ты же знаешь, что в специальном автопарке обслуживания первых лиц всегда есть несколько одинаковых автомобилей. Наша «Девятка» работает не для галочки, у них там все хорошо организовано и отлажено буквально до мелочей. Обстреляли? Хм… У него хорошая охрана, которая знает свое дело. Транспорт на котором его могли везти — это либо Зил 41045, либо Зил 4104. Это же, по сути, броневики. Броня там свободно держит пулю калибра 7.62… Бронестекла толщиной по четыре сантиметра. Пулемет Калашникова здесь не справится. И опять же, откуда машину могли атаковать? Чтобы установить и замаскировать пулемётную точку с хорошим сектором обстрела в центре Москвы, нужны дни подготовки, точный рассчет. Нужно знать, где и когда будет проезжать его машина. Это работа не одиночки-фанатика. Это военная операция внутри города, внутри столицы. И я сомневаюсь, что он с обращения ехал. Давно уже запись для этого существует. Скорее всего, это чушь. Была иная причина.