ВАЗ-2101 неторопливо катил по темной дороге между Ростовом и Батайском.

Виктор Викторович, вопреки моим ожиданиям, не задавал никаких вопросов, лишь изредка бросал косые взгляды и шумно сопел. Иногда поглядывал в зеркало, словно проверяя возможные хвосты. Его пальцы периодически барабанили по рулю, что говорило о том, что майор нервничал.

И все же я чувствовал, что первоначальное напряжение медленно спадает, оставляя после себя какую-то пустую и неприятную усталость. Встреча с Савельевым слегка выбила меня из колеи своей необычностью, но при этом еще и заставила пересмотреть некоторые вещи.

У моего дома бывший чекист остановил «Жигуль», но двигатель не заглушил. Повернулся ко мне. Его напряженное лицо в свете одинокого уличного фонаря выглядело бледным и ненастоящим, словно мрачная маска.

— Громов, — хрипло произнес он, выдержав паузу. — Я еще могу тебе доверять или уже нет?

Тяжелый вопрос повис в салоне «копейки». Я видел в глазах майора целый букет эмоций, которые перемешались между собой, но он все еще пытался их сдерживать. Там было не столько сомнение, сколько последняя попытка за что-то ухватиться в этом рушащемся мире. За последние два года жизнь Кикотя и впрямь перевернулась с ног на голову.

— Можешь, — твердно и уверенно произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что других вариантов у нас с тобой нет. Ты по-прежнему можешь мне доверять, и у меня от тебя тайн нет. Но все, о чем мы говорили с Савельевым в той квартире, касается только нас. А тебе нужно отдохнуть, ты как бомба с нестабильным часовым механизмом.

Он медленно кивнул, без слов. Налицо — принятие факта. Большего от него сейчас было не нужно.

— Хорошо. Не прощаемся.

Я распахнул дверь, вышел. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо. За спиной рыкнул мотор, и ВАЗ-2101, развернувшись, растворился в темноте двора.

Следующие две недели пролетели незаметно, в каком-то странном подвешенном состоянии. Лечебная физкультура сменилась настоящими тренировками — организм, хотя еще и помнил о ранении, уж почтиоправился, периодически даже сам требовал нагрузки. И если восстанавливающееся тело я еще мог как-то занять, то мысленно я вновь и вновь возвращался к разговору с лейтенантом Савельевым и его недоговоркам. Наверное, это отражалось на моем лице, потому что мать несколько раз спрашивала, все ли у меня в порядке и ничего ли не болит. И каждый раз я отвечал одно и то же, что просто задумался о том, какая же работа мне предстоит в будущем. Да и вообще о том, что будет дальше.

— Не думай об этом, у тебя еще неделя больничного. Лучше займи голову чем-нибудь светлым.

Решение пришло почти сразу — нужно непременно увидеть Лену. Не по телефону, а вживую. Обнять, почувствовать ее рядом, вдохнуть ее приятный запах. Хватит уже валяться дома, в четырех стенах и сторого соблюдать все требования, что я получил в госпитале.

Я не долго думая, собрал самые необходимые вещи и сказал матери, что утром еду к жене в Краснодар. Честно говоря, это давно нужно было сделать. Останавливал только один факт — в преддверии нового года, у них там какая-то проверочная комиссия работала, поэтому Лена уходила рано, а домой возвращалась поздно вечером.

На вокзале в Ростове царила предновогодняя суета. Пробираясь к кассам, я у комнаты хранения увидел майора Кикотя. Тот, в теплых штанах и темной куртке, молча стоял у стены с билетом в руке, к ногам его была прислонена большая, потертая спортивная сумка. Цепкий орлиный взгляд блуждал по остальным пассажирам.

Наши взгляды встретились. Я подошел ближе. Он коротко кивнул.

— В отпуск? — спросил я, указав на сумку. — Или по делам?

— В санаторий. В Кисловодск. Давно нужно было это сделать. Нужно и впрямь отдохнуть от всего, что накопилось, все переосмыслить. Кажется, я очень многие вещи понимаю не так, как нужно.

Меня это устраивало. Все правильно. Пусть отлежится, развеется и восстановит силы. Это хорошее решение еще и потому, что он теперь не будет путаться под ногами, а там глядишь, и впрямь, в голове, наконец, появится порядок. С Кикотем, когда тот мыслит трезво, еще можно было иметь дело. С параноиком в лихорадке, каким я увидел его недавно — нет.

— Хорошее решение, — сказал я искренне. — Отдыхай, организм не вечный.

— А ты куда намылился? — взглянул он на мой чемодан. — Уж не в Европу ли?

Я никак не отреагировал, но сказал правду.

— В Краснодар. К жене.

Он на мгновение замер, словно переваривая услышанное, затем кивнул, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на самое обычное понимание.

— Хм, тогда… Удачи тебе, Громов!

Он взял свою сумку и зашагал к платформе, растворившись в толпе. Хорошо, что он уезжает. Чекист слишком многое пережил, хорошо еще, что характер крепкий и сила воли железная — крыша только потому и не поехала.

Мой поезд прибыл в Краснодар под вечер, уже на закате. Сначала на такси заехал в цветочную лавку, купил там розовые розы, затем отправился в наш район. Вышел на соседней улице, а к нашему дому шел знакомой дорогой, сердце билось чаще — не от опасности, а от предвкушения. Ключ тихо и плавно вошел в замочную скважину. В прихожей было тепло. Пахло яблоками и ее духами — знакомый, родной запах. И еще ощущался запах какой-то выпечки, вроде пирога.

— Лена? — позвал я, сбрасывая куртку.

Из комнаты выбежала она. В простом домашнем платье, босиком. Увидев меня, замерла на секунду, а потом бросилась вперед. Я едва успел отправить букет роз на тумбочку, а куртку на вешалку. Затем торопливо поймал ее в объятия, подхватил и прижал к себе, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие вкусным шампунем. Она смеялась и плакала одновременно, целуя меня в щеку, в шею, в губы.

— Наконец-то, — повторяла она сквозь смех. — Наконец-то ты здесь, дома! Почему не предупредил?

— Ты же знаешь, я люблю делать сюрпризы!

— А я тут пирог испекла. Яблочный. Хочешь?

— Конечно, хочу! А ты как думала?

Эти четыре дня стали глотком чистой, безоглядной жизни.

Мы отгородились от всего мира стенами нашей маленькой, пусть и съемной квартиры. На второй вечер Лена устроила сюрприз. Когда я вернулся с прогулки, в комнате горели свечи — не парафиновые огарки, а настоящие, тонкие, в подсвечниках. Где она их только раздобыла? В углу стояла живая зеленая елка. Вернее, сосна. Вся в стеклянных игрушках, мишуре. Разноцветная гирлянда из крупных лампочек. На макушке притаилась небольшая ярко-красная звезда.

Честно говоря, я уже и забыл, как пахнет сосновая хвоя под новый год. Последние годы, включая те, когда я был в Афганистане, из головы практически выветрилось, что вообще-то на носу праздник и к нему нужно готовиться. Вся страна готовилась. В комнате вкусно пахло жареной картошкой с грибами, апельсинами. Стояла бутылка вина и маленькая шоколадка. В телевизоре беззвучно мелькали сцены из кинофильма «Девчата». Зато из динамиков «Веги» лился голос Юрия Антонова — «Поверь в мечту».

— Где ты все достала? — удивился я, оглядывая этот нехитрый, но безумно трогательный уют.

— Это секрет, — таинственно улыбнулась она, поправляя салфетку. — Сегодня у нас вечер как в кино. Как в «Служебном романе», только без Новосельцева и счастливый. А то у них там все так запутанно было.

Мы ужинали при свечах и свете гирлянды, разговаривали обо всем. О дальнейших перспективах, о моей службе, о том, что скорее всего, будем переезжать в Москву. Выяснилось, что Лена не испытывает какого-либо особого восторга от перспективы жить в столице СССР. Впрочем, как и я. Ну и что, что Москва?

Потом мы танцевали, медленно кружась посреди комнаты. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Я так боялась, Максим, — прошептала она. — Когда ты звонил из госпиталя… в голосе было что-то пустое. Я боялась, что уже не будет как раньше. Почему-то считала, что часть тебя может отстаться там.

— Ну нет, я такой же как и раньше. Только теперь осторожнее и умнее. — честно сказал я, гладя ее по волосам. — Ни одна из моих частей никуда не денется без твоего ведома!