И я падал. Падал на спину. Какой-то шорох. Хрип. Неважно.

Тень Корнеева.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только шипением в моих ушах и прерывистым, хриплым бульканьем в моей собственной груди. Я пытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие вливалась и заполняла их теплая, соленая жидкость. Из-за этого нестерпимо хотелось вдохнуть еще больше. Я попытался поднять левую руку, но она не слушалась. Взгляд затуманивался.

Где-то рядом Шут, с лицом, искаженным ужасом, рвал мою разгрузку, его окровавленные пальцы скользили по мокрой от крови ткани, пытаясь нащупать рану, наложить жгут, что-то сделать. Лейла застыла на коленях, смотря то на мертвого генерала, то на меня, ее глаза были огромными, полными немого ужаса и невыносимой вины. Дамиров, забыв о собственной боли, пытался подползти, его рот что-то беззвучно кричал.

Тишина. Пустота. Свет откатывался куда-то во тьму. Но я этого не хотел. Я хотел обратно.

Первые мгновения я еще пытался что-то сказать. Выдать команду. Успокоить их.

Но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. Что-то мешало. Тьма на краях зрения сжималась, наступала, была густой, теплой и беззвучной. Последнее, что я успел увидеть перед тем, как она поглотила меня целиком — это искаженное болью и сдерживаемой ярости лицо Шута, за ним темный потолок бронетранспортера. А где-то там, за корпусом машны, в вышине между скал — вертолет капитана Дорина, который ищет место для посадки, не зная, что его командир только что получил контрольный выстрел в грудь от человека, который предпочел смерть любому другому исходу.

— Макс, держись! Не смей умирать! Что я Ленке-то скажу? — раздался дрожащий голос откуда-то справа. Это был Женька Смирнов.

Тьма была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой субстанцией, в которую я проваливался всем телом. Иногда в ней вспыхивали искры, появлялись вспышки света. Вероятно, я в полубессознательном состоянии открывал и закрывал глаза, выхватывал отдельные фрагменты реальности.

— Аптечку, мне, аптечку! Живо!

Сквозь сузившуюся до тоннеля прорезь зрения я мельком увидел лицо Дока. Оно было бледным, в поту и моей крови. Его пальцы, быстрые и точные, несмотря на дрожь, рылись в моей разорванной разгрузке. Он выдернул индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал упаковку. Его глаза бегали по моей груди, оценивая ущерб.

— Входное ниже седьмого ребра… Выходное… Господи… — он прошептал, и в его голосе впервые за все месяцы нашей совместной службы, прозвучал ужас. Настоящий, холодный ужас врача, который понимает, что инструментов нет, а драгоценное время уходит.

— Что, господи⁈ — рявкнул Шут.

— Лёгкое задето. Пуля рядом с сердцем прошла. Явно воздух в плевральной полости. Гемоторакс, наверное. Надо тампонировать, иначе истечёт кровью или задохнётся! — Док говорил быстро, отрывисто, как читал лекцию в самом страшном кошмаре. — Дьявол, у меня же здесь ничего нет!

Я вновь провалился во тьму. Изредка открывал глаза, закрывал. Вновь открывал, выхватывал кусочек реальности и снова проваливался в темноту. Лежал на чём-то жёстком, вероятно, на полу грузовой кабины. Кто-то смазанный, неестественный, с силой давил мне на грудную клетку. Кажется, это были руки Шута. Все в крови.

— Держись, Гром, чёрт тебя побери! Держись! — его голос был рядом, прямо над ухом, сдавленный от нечеловеческого усилия. — Не смей, слышишь? Не смей уплывать!

Сквозь приоткрытые веки я видел потолок кабины Ми-8, освещённый аварийными красными лампочками. Видел тёмные пятна — свою же кровь. Видел голову Дорина в шлеме, повёрнутую к нам через плечо. Слышал плач Лейлы.

— Дыши! Максим, дыши! — кричал мне в лицо Димка Самарин, удерживая мою голову в запрокинутом положении, чтобы открыть дыхательные пути.

— Маленькими глотками! Не глубоко! — настойчиво твердил Хорев, контролируя каждое мое движение.

Я пытался. Каждый вдох был титанической пыткой. Но хрип и бульканье чуть ослабли. Воздух, жидкий и холодный, всё же пошёл в лёгкие.

— Держится, — облегченно выдохнул Док, вытирая окровавленные руки о брюки. — Но ненадолго. Нужен хирург. Нужна операция. Срочно!

— Дорин! — заорал Шут, не отрывая рук от моих плеч, будто боялся, что я рассыплюсь. — Сколько ещё⁈

— Минута! — донёсся из кабины голос, хриплый от напряжения. — Вижу огни Герата! Готовьтесь к жёсткой посадке! У них на полосе «скорая»!

От перегрузки мир снова поплыл. Давящая боль в груди взорвалась новым, ослепительным всплеском. Я снова провалился в пустоту.

Очнулся я от резкого толчка и воя сирен. Теперь я, кажется, лежал на узких носилках. Меня тащили несколько человек. Бегом, очень быстро. Надо мной мелькали силуэты неизвестных людей — это уже не мои ребята, а военные санитары. Освещение сменилось — яркие люминесцентные лампы длинного коридора резали глаза. Запахи другие — не пыль и гарь, а спирт, хлорка, лекарства.

— Срочно в операционную! Прямо сюда! — командовал чей-то молодой, напряжённый голос.

— Группа крови⁈

— Первая положительная! Уже везут плазму!

Вновь очнулся в ярко освещённом помещении. Ослепительный свет хирургических ламп. Холод. Руки и ноги быстро фиксировали ремнями. Вокруг люди в белых халатах. Кто-то торопливо срезал с меня остатки камуфляжа и разорванной разгрузки. Я почувствовал холодный металл стетоскопа на груди.

— Пневмоторакс слева. Гемоторакс. Пульс нитевидный. Начинаем, ждать нельзя!

На меня наклонилось лицо в маске и стерильном колпаке. Только глаза — карие, умные, невероятно усталые.

— Максим, я военврач Семёнов. Боритесь. Ваши ребята проделали половину работы, не дали вам истечь кровью. Теперь наша очередь.

К лицу поднесли чёрную резиновую маску. Пахнуло чем-то сладким и химически резким. Наркоз. Я попытался дернуться — бесполезно. Тёмная волна накрыла с головой.

Следующие воспоминания были уже отрывочными, словно кадры плохо смонтированного фильма. Я не чувствовал своего тела, но слышал голоса.

— … пуля прошла здесь, видите? Миллиметры… чистая удача…

— … перелить ещё одну дозу… давление выравнивается…

— … раневый канал обработать… дренаж установить…

— Сложно, очень сложно! Выживет?

— Должен выжить!

Очередная вспышка, возвращение в реальность. Вибрация. Гул авиационных двигателей. Я был в самолёте. Я лежал на специальных носилках-подвесах, закреплённых к борту. Вокруг сновали фигуры в халатах. Ко мне были подключены трубки, провода, какие-то аппараты, которые пищали и мигали. Капельницы болтались на стойках. Я был центром движущегося по воздуху реанимационного комплекса.

— Как пациент? — спросил голос, уставший и напряженный, но решительно твёрдый.

— Стабильно тяжёлый, но жив, товарищ полковник. Лётчики Ташкента готовы? Там ждёт хирургическая бригада для коррекции.

— Ждут. Приземляемся через двадцать минут. Будьте готовы к быстрой перегрузке.

Бег по бетонке. Отдельные фрагменты. Горячий ветер, пахнущий пылью и керосином. Потом, снова темнота.

Очнулся я внезапно, словно вывалился из темноты, к которой успел неосознанно привыкнуть.

Сознание возвращалось обрывками, отдельными частями, словно чувства включались отдельно. Сначала — только ощущения и запахи… Прохлада. Уже позабытый стерильный запах антисептика, лекарств, смешанный с остаточным запахом краски.

Потом — звуки… Равномерный, навязчивый писк аппаратуры, приглушённые шаги за дверью, негромкие голоса.

Белый, идеально выкрашенный потолок с сидящим там пауком. Зелёный плафон светильника почти у меня над головой. Светло-голубые стены, шкаф с медицинским скарбом. Трубка капельницы, уходящая в вену на руке.

Я пытался пошевелить пальцами. Правая рука отозвалась слабым, едва заметным движением. Левая была тяжёлой, будто налитой свинцом. Грудь была туго стянута бинтами, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри, будто там сломалось что-то важное и теперь не давало мне нормально дышать.