А у моих ног, на холодном металлическом полу, лежал источник всех наших бед и цель миссии — генерал Хасан.

От дикой тряски, он уже очнулся. Глаза, мутные от шока и кровопотери, с видимым усилием сфокусировались на мне. В них не было страха. Только усталость, ненависть и какая-то странная, отрешенная ясность.

— Ну что, русский офицер… — с сильным акцентом прохрипел он. Я как-то сразу понял, что он достаточно хорошо знает русский язык. Не самоучка. Его голос, хриплый и слабый, был полон горькой иронии. — Взял меня? Ну и что, доволен? Расскажешь теперь своему командованию, как брал в плен мятежного генерала? Тебя наградят, да?

Я игнорировал тупую колющую боль в боку и легкое жжение в рассеченном виске. Пуля или осколок? Да черт его знает. Какая разница?

Игнорировал его слова. Видно было, что ему нужна реакция, а как раз ее я давать не собирался. Слишком устал.

— Все, Хасан. Довольно! Долго тебя пытались достать, но ты сам все облегчил… Говори! Где пульт управления от той взрывчатки, что заложена на нефтедобывающем заводе? Где, как все отключить? Говори, и, возможно, мы вытащим тебя отсюда живым! Будешь не мертвецом, а военным преступником.

Он кое-как покачал головой. Затем коротко, с болезненным всхлипом, невесело усмехнулся.

— В курсе, да? Взрывчатка? — повторил он, и в его тоне сквозил настоящий, почти издевательский сарказм. — Это уже совершенно не важно. План был хорош, но Аллах решил иначе.

— Для тебя может такое количество взрывчатки в одном месте и не важно, но уж точно не для меня! — устало выдохнул я. — Не испытывай мое терпение! Я же все равно выбью из тебя правду!

Хасан несколько секунд молчал, затем рассмеялся какой-то измученной, зловещей улыбкой и почти сразу закашлялся.

— А нет никакого пульта! Взрывчатка была заложена там на тот случай, если мы проиграем. Она рванет ровно в двенадцать часов дня. Завтра. Ваши саперы еще могут успеть ее обезвредить, еслли поторопятся. Вся эта операция, просто красивая картина, для моих бывших покровителей из ЦРУ. И для советской разведки, кстати, тоже. Меня заставили разыграть этот спектакль против моей воли. Понимаешь?

Он замолчал, переводя дух с хрипом. Казалось, каждое слово отбирает у него последние силы.

— Че ты несешь? — вмешался в разговор Шут.

— Погоди, Паша! — я посмотрел на старшего прапорщика выразительным взглядом. — Пусть уже договорит! Рассказывай, пока я тебе еще одну пулю не подарил!

Хасан вновь закашлялся.

— Думаете меня страшит смерть? Я давно к ней готов! Каждый день, каждая неделя или месяц. Я знал. Ждал. Но сначала, послушай… Да, эти поганые американцы… Будь они прокляты! Они начали эту войну восемь лет назад, запудрили головы лидерам, торговцам и другим важным людям. А потом что? Они просто отвернулись. Перестали передавать деньги, потом оружие. Требовали результатов. Их военные советники сказали, что теперь мы должны решать свои проблемы сами. А проблемы-то… Их и не было, пока все это не началось. Вернее, были. Но они состояли в том, что пакистанцы и их кураторы из Лондона… Они уже вложили в мое дело слишком много. Им нужен был громкий, кровавый жест. Они требовали захват советского нефтяного объекта. Потом диверсия на нем. Они думали, это заставит СССР принять новые решения и восстановить диалог с Западом. Отвлечет их. Я же знал, что это самоубийство. Но у меня бы не было выбора.

Пару секунд было тихо, затем он продолжил:

— Что, думаешь, я не знал, что таких, как ты, пришлют ко мне? Что вы меня найдете? Знал, и знал хорошо и четко. Я же и сам когда-то учился в Союзе. Знаю, как вы работаете. Но мне просто не оставили выбора. Мне сказали, мол, или ты идешь, или мы найдем того, кто пойдет на дело вместо тебя. А тебя… ликвидируем как отработанный материал. И нашли бы. Это точно. Не я, так другие наемники. А у меня и так мало кто остался.

— Но зачем? — громко прошептала Лейла, и в ее голосе звучала не ненависть, а какое-то страшное, леденящее понимание. — Зачем тебе это было? Ради чего губить свою землю? Своих же людей? Можно же было все остановить!

Хасан медленно, с нечеловеческим усилием, повернул к ней бродатую голову.

Его взгляд был тяжелым, как свинец. Он и сам по себе человек неприятный, а в таком виде совсем.

— Потому что я хотел быть тем лидером, кто будет править этой землей, когда весь этот кошмар закончится! Даже если для этого нужно было наступить себе на гордость, стать инструментом более сильных людей. Даже если нужно было танцевать под их музыку!

Его голова бессильно откинулась назад, ударившись о металлический пол. Глаза закатились, оставив лишь белые щелочки. Дыхание стало прерывистым, хриплым. Казалось, он потерял сознание от потери крови, возможно от болевого шока. Лейла неуверенно приблизилась к нему, ее инстинкт, невзирая на опасность и личную ненависть к этому человеку, все же пересилил осторожность.

Она наклонилась, чтобы проверить пульс на шее генерала, точно за челюстью.

Повисла тишина.

— Все, бобик сдох? — насмешливо хмыкнул Шут.

В этот момент ее пистолет, заряженный, с патроном в патроннике, который девушка в спешке заткнула себе за пояс после боя, оказался совсем рядом от здоровой руки генерала. Но этого никто не заметил. И все произошло быстрее, чем нервный импульс. Быстрее, чем это можно описать в деталях.

Шут не ожидал ничего подобного, да и был слишком далеко, Лейла просто растерялась, а я в этот момент был в неудобной позе и отвлекся на застонавшего от боли обожженного Дамирова.

Казалось бы, Хасан свое отходил. Визуально так и выглядело — крови с него натекло, как с горного барана. Но нет, оказалось, что на самом деле сил у него еще было более, чем достаточно.

В какой-то момент, его рука рванулась со змеиной, невероятной быстротой, обманув всех. Пальцы, сильные и цепкие, схватили пистолет, выдернув его из-за пояса Лейлы одним резким движением.

Его глаза, только что закатившиеся, распахнулись. В них уже не было ни боли, ни усталости — только чистая, дикая, животная ярость и холодная, безжалостная решимость. Он не стал целиться. У него не было на это времени. Хасан, с коротким, хриплым выкриком, больше похожим на торжествующий рык, навел на меня холодный круглый срез ствола почти к моей груди, поверх разгрузки и бронепластины, и, глядя мне прямо в глаза, нажал на спуск.

О, этот момент просто нельзя описать детально. Все было как в замедленном кино.

В замкнутом металлическом пространстве бронетранспортера звук выстрела из ПБ-1С прозвучал менее приглушенно, чем снаружи. Но это не важно.

Удар в грудь был не похож ни на что. Это была не боль. Это был тупой удар, словно в меня ткнули тяжелым стальным ломом. Воздух с силой вырвался из легких со свистящим, пузырящимся звуком. Прострелила тупая ноющая боль. Я отшатнулся назад, ударившись затылком о какой-то подвешенный агрегат с проводами. Мир резко сузился до узкого туннеля, на дальнем конце которого было одно — бородатое лицо Хасана. Лицо, искаженное не ненавистью, а каким-то странным, почти торжествующим спокойствием. Он выиграл. Свой последний ход.

— Твою мать! Гром! — это был даже не крик, а вопль, сорвавшийся с губ Шута. Он тут уже бросился на генерала, но тот оказался немного быстрее. И расчетливее.

Не глядя, почти не меняя положения руки, Хасан резко развернул еще дымящийся ствол и приставил его к своему собственному виску, у самой границы черных кудрявых волос. Его взгляд на миг встретился с моим. В нем читалось что-то вроде вызова. Окончательного расчета. За все.

Второй выстрел прозвучал приглушеннее, словно захлебнувшись.

Его тело дернулось, как от удара током, и обмякло, рухнув навзничь. Из маленькой, аккуратной дырочки у виска сочилась алая, пульсирующая струйка, быстро растекаясь по грязному полу. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев и с глухим, металлическим стуком упал в лужу крови, уже начинавшей образовываться под ним.

Все происходило как в сильно замедленном кино. Я все видел, понимал, но ни на что не мог повлиять.