Доктор Габуния на контрольных осмотрах постепенно становился менее суровым. Появились даже редкие, едва заметные одобрительные кивки.

— Диафрагмальное дыхание восстановлено на семьдесят процентов, — констатировал он в конце сентября, убирая стетоскоп. — Еще месяц-полтора упорных процедур и легких упражнений, и можно будет говорить о повышении нагрузок. Но не будем торопиться. Не раньше начала ноября, Громов. Никаких геройств, это ни к чему. Пуля прошла в пяти миллиметрах от сердца, помните, да? Эти пять миллиметров — ваш неприкосновенный запас на всю оставшуюся жизнь. Не растрачивайте зря!

Я слушал и кивал. Тело, действительно, понемногу возвращалось к жизни. Я мог без помощи Ани дойти до процедурного кабинета и обратно, поднимался по лестнице на один этаж, делал простые упражнения с легкими гантелями. Боль стала привычным, фоновым ощущением, которое уже не мешало, а лишь напоминало о границах.

В начале ноября меня впервые отпустили в увольнение. Всего на несколько часов, в сопровождении того же Игнатьева. Мы ездили на службном авто по осенней Москве в типичной унылой «Волге», и я смотрел на город, который казался и знакомым, и чужим одновременно. Такой обычный, спокойный. Без пыли, без воя ветра в ущельях, без постоянного чувства опасности за спиной.

— Как там ребята, Кэп? — поинтересовался я.

— Ну, группа давно уже устроилась, — сказал Игнатьев, глядя на дорогу. — Шут рвет волосы от скуки на учебном полигоне все там же, под Ташкентом, недавно нашел общий язык с группой прибывших инструкторов по инженерному и взрывному делу — теперь они у него учатся. Смирнов возится с двигателями, говорит, хочет собрать собственный транспорт из того, что в автопарке не пригодилось. Дамиров уже выписался, но все время сидит в штабе. Ромов отношения с собаками выясняет. Герц на курсах переподготовки, осваивает новые системы связи. В общем, все ждут. Все понимают, что тебе надо восстанавливаться до конца. А без командира такую группу куда-то отпускать…

Я вздохнул, а майор воспринял это по-своему.

— Не переживай. Как раньше уже не будет. Твое назначение в академию согласовано. С января. Для начала будешь читать лекции по тактике спецопераций в горной и пустынной местности. На основе своего уникального боевого опыта. Аналитический отдел при Генштабе тоже ждет. Но не раньше декабря, как сказали врачи.

— А Черненко? — спросил я, не глядя на него.

Игнатьев нахмурился. Он-то знал обо всем. Я держал его в курсе еще со времен моей поездки в Припять.

— Полковник из особого отдела? У него свои дела. Он к тебе приходил, я знаю. Дал понять, что будет держать руку на пульсе. С одной стороны, это внимание, которое ты заслужил. С другой — лучше бы от нас все отстали, дали зализать раны и вообще забыли о том, что такая группа существует. Но, видимо, не отпустят они так просто. Будь осторожен, Максим. Ты им интересен. Слишком интересен. Это даст свои плюсы и минусы. Но конфликтовать с ними я не рекомендую.

Машина свернула на знакомую улицу. Мое сердце, уже почти зажившее, странно и глухо ёкнуло. Мы подъехали к гостинице «Заря». Остановились неподалеку от въезда, на парковке. Кэп заглушил двигатель.

— А зачем мы сюда приехали? — удивился я, осматриваясь по сторонам. — Мы же вроде на ВДНХ собирались?

— Планы немного изменились… — улыбнувшись, тихо сказал Игнатьев. — Я тут кое-кому обещал, что привезу героя…

— В смысле? — не понял я. — Кому?

— Поднимайся на лифте четвертый час, комната номер сорок восемь. Там все поймешь.

— Э-э, Кэп… Ну не томи ты, звездочет… Ты чего тут придумал такое? — я покосился на него с подозрением.

— А вот поднимешься, там и узнаешь. Давай, у тебя пара часов… — он посмотрел на наручные часы. — Давай, давай. Потом спасибо скажешь.

Я неуверенно выбрался из машины. Ноги немного подкашивались с непривычки, но приложив усилие, я выпрямился. Немного подышал осенним холодным воздухом, пахнущим опавшей листвой и сыростью. Вошел в здание, поднялся на лифте. Отыскал нужную дверь, сразу же позвонил. Чуйка подавала слабые, странные сигналы, которые сбили меня с толку.

С той стороны послышались быстрые шаги. Щелкнул замок. Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя Лена. В простом домашнем платье, без следов макияжа.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых мгновенно собрались и радость, и испуг, счастье и бесконечная усталость ожидания. Она едва сдержалась, чтобы не бросилться мне на шею — видимо, Игнатьев еще раз предупредил ее о моем состоянии. Она просто стояла, сжимая в руке край дверного косяка, и губы ее дрожали. На глазах выступили слезы.

— Максим! — радостно выдохнула она и тут же скользнула осторожным взглядом по моей груди, где под слоем одежды была медицинская повязка. — Наконец-то!

— Здравствуй, солнце, — осторожно и одновременно радостно произнес я, и мой голос прозвучал хрипло, но уверенно. — Как же я по тебе соскучился!

Она тихонько шагнула ко мне и попыталась обнять.

— Наконец-то ты вернулся, — сказала она просто. И в этих словах было все.

— Возвращаюсь по частям, — попытался пошутить я, но получилось неудачно.

— Ничего, — она качнула головой, и в уголках ее глаз блеснули слезы, которым она не дала пролиться. — Я все части соберу. Сколько бы времени ни потребовалось.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Лена медленно отвела меня к дивану, усадила, сама опустилась рядом, не отпуская моей руки. Её пальцы были холодными и слегка дрожали. Видно было, что волновалась перед встречей.

— Расскажи, — тихо попросила она. — Всё. Как было на самом деле. Когда, ещё летом со мной связался кто-то из твоих командиров и рассказал, что ты ранен и находишься в госпитале, я себе места не находила. Хорошо, что почти сразу ты и сам позвонил.

Я посмотрел в её глаза — тёмные, глубокие, полные твёрдой решимости знать всю правду. Скрывать от нее суть моей военной службы больше не было сил. Да и не хотелось. Устал я все время бояться рассказать ей правду.

— Хорошо, но это довольно долгая история. В общем, я не офицер секретного отдела, Лен. Я — командир разведывательно-диверсионной группы ГРУ, — сказал я ровно, глядя прямо перед собой. — Группа «Зет». Та самая, о которой в газетах не пишут. О ней мало кто знает. Более того, с недавних пор, её нет ни в одном штатном расписании. Мы существуем, мы работаем, но про нас молчат. А началось все с Афганистана, уже давно.

Я не знал, какой реакции от нее ждать. Но она лишь крепче сжала мою руку, будто бы боялась, что я исчезну. Конечно же, она давно уже догадывалась, что я не просто офицер. Да и сама она очень проницательный человек, в этом я уже много раз убеждался.

Жена разведчика — вовсе не жена офисного клерка, а у Лены еще и отец половину жизни в армии. Само собой, она такие вещи чувствовала чуть ли не на лету. Мои слишком долгие отлучки, необъяснимые «учения», шрамы, которые я списывал на нелепые несчастные случаи, и этот постоянный, пусть и невидимый груз за плечами, который она также чувствовала.

— Последнее задание было в Афганистане, — продолжил я, подбирая слова, которые не раскроют лишнего, но дадут понять суть. — Надо было взять влиятельного мятежного генерала, один из тех, кто стоял за началом гражданской войны в Афганистане. Он готовил крупную диверсию на нефтедобывающем заводе, который был под контролем правительственных войск и где были специалисты, учившиеся в Союзе. Всё пошло не по плану с самого начала. Мы скрытно проникли на объект, но генерал оказался хитрее и осторожнее. Устроил показательную казнь заложников, чтобы снять это на камеру.

Я опустил детали про инициативу Смирнова, про взрыв бочки с горючим, сдетонировавших боеприпасов. Детали самой схватки. Такие подробности ей знать ни к чему.

— В общем, нам удалось сорвать казнь. Поднялся хаос. Мы устранили его правую руку, а сам генерал коварно сбежал. Задание нужно было выполнять, поэтому мы сразу же отправились за ним. Сумели пробраться в старый гарнизон, где он укрылся. Там был бой.