Двадцать восьмого декабря, в конце тяжелого рабочего дня я остался в кабинете, пытаясь увязать в одну картину разрозненные данные по Польше. Были сведения о том, что американцы засунули туда свой нос, переключившись с Ближнего Востока на другой ракурс. В дверь постучали и неожиданно вошел майор Игнатьев. В его руке была не папка, а один-единственный фотографический снимок. Он положил его передо мной на стол.

— Смотри… — коротко произнес он. Не было ни приветствия, ни чего-либо еще. Только одно слово.

На снимке, снятом скрытой камерой, в полутемном зале какого-то ресторана сидели двое. Один — мужчина европейского вида, в дорогом костюме. С дипломатом. Второй — тоже мужчина лет пятидесяти, но с жестким, аскетичным лицом, в простом и качественном советском пиджаке. Я его никогда не видел, но черты лица будто звенели в памяти какой-то далекой струной.

— Кто это? — спросил я.

— Это Сыщик! Известный «журналист», работающий на британскую разведку. Второй… — Игнатьев сделал паузу, его голос стал тише. — Второй — сотрудник Первого главного управления КГБ. Кадровый разведчик-нелегал. Специализация — научно-техническая разведка в области аэрокосмических систем. Последние пять лет работал в Штутгарте под легендой инженера-экспата. Считался одним из наших лучших источников по технологии «Стелс».

Я посмотрел на снимок, потом на Игнатьева.

— И что он делает за одним столом с британским «журналистом» в нейтральном кафе? Обменивается рецептами штруделя?

— Нет, не угадал, — холодно сказал Игнатьев. — Он должен был выйти на связь три недели назад. Но мы наблюдаем только молчание. А этот снимок пришел сегодня утром по каналу, который мы считали надежным. Но здесь есть деталь.

Он ткнул пальцем в край фотографии.

— Видишь, у нашего человека на столе? Рядом с бокалом?

Я присмотрелся. Рядом с рукой разведчика лежала небольшая картонная упаковка. Нечетко, но можно разобрать знакомые очертания и надпись: «Marlboro».

— Сигареты? — уточнил я. — И?

— Конкретно эти сигареты, — сказал Игнатьев, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видел перед самыми опасными вылазками, — в свободной продаже в ГДР появились только в прошлом месяце. Их партию завезли для дипломатов и сотрудников западных представительств. Наш человек в Штутгарте их курить не мог — его легенда этого не допускала. Он курил «Roth-Händle». Всегда. Это не наш человек.

В комнате повисла ледяная тишина. Мозг, уже настроенный на аналитику, выдал мгновенную, пугающую цепочку.

— Выходит, это не просто встреча, — тихо сказал я. — Это демонстрация? Провокация? Подстава? Но зачем?

Игнатьев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Но в его взгляде я видел скрытое напряжение.

— В Афганистане и Пакистане мы им крепко наступили на хвост, — наконец произнес он, и его голос прозвучал устало и хрипло. — Калугин и те, с кем он был связан, уже раскрыты. Канал, по которому текли наши секреты, перекрыт и выжжен каленым железом. План сорван. Но и в ЦРУ сидят не дураки. Они не станут биться лбом в захлопнутую нами дверь. Найдут новую щель. И теперь начнут издалека.

Я шумно выдохнул. Тут был очень большой разброс возможных действий.

А Кэп продолжил.

— Твои мысли, Максим, про утечку мозгов и технологий… Они не просто имеют право на жизнь. Они пахнут дымом и кровью будущих конфликтов. Очень жирный, стратегический кусок. Но делать обоснованные выводы — рано. Нет подтверждений. Если это из-за Калугина, то можно сказать, что он пропал с горизонта. Не просто так. Его последние следы были замечены в Англии. В Лондоне. Если он до сих пор там, если продолжает работать на врага, то тут все понятно. Он слишком много знает и вреда от него будет еще столько, что разгребать и разгребать. Обычная практика.

— Однозначно, — кивнул я, чувствуя, как начинают сходиться разрозненные, казалось бы, стратегические точки. — У него были связи на самом верху, доступ к спецфондам, к схронам. Ко всей информации. Он мог не просто сбежать, подготовиться к чему-то. Допускаю, что он мог подготовить себе и новую, идеальную личину. Или продолжать сливать не просто секреты, а самое ценное — умы. Научные проекты. Технологические заделы, над которыми институты и КБ корпят десятилетиями.

Савельев в нашем разговоре намекал на что-то подобное. Говорил про создание не просто шпионов, а агентов влияния. А что может быть влиятельнее, чем контроль над тем, куда движется научно-техническая мысль страны? Посадить своего, перевербованного человека во главе ключевого НИИ, в проектное бюро, отвечающее за новые двигатели или системы ПВО…

— И это будет не тактическая победа, Кэп! — твердо произнес я. — Это будет стратегический разгром! Без единого выстрела. Через десять лет проснешься и поймешь, что все наши «уникальные» разработки уже давно пылятся на полках где-нибудь в научных центрах США. Взяли самое лучшее, допилили и вот они во главе планеты, а Союз тащится где-то позади. Глотает пыль. И никто не понимает, почему?

Майор кивнул, но вряд ли он понимал, в каких объемах все это могло происходить уже сейчас.

А я знал. Сколько перспективных и передовых научных, космических и других проектов СССР просто провалил, с развалом страны? Многие направления были забыты, отложены на лучшие времена или просто проданы. Тот же «Буран» или «Энергия», например. Загнувшаяся советская лунная программа, заглохший управляемый термоядерный синтез. Разработка глубоководных станций и специальные подводные лодки, экранопланы, ракета «Курьер»… Да что там, закрытие десятков и сотен КБ и НИИ, утечка мозгов и проектов за бугор… Тьфу! Голова заболит все перечислять.

Это фото, что я увидел — жирный и одновременно призрачный намек, который сразу же натолкнул меня на верные мысли. Да, СССР еще не трещит по швам, как в моем времени, наоборот, оборона во многом окрепла. Но процесс все равно идет, хотя и в другом видении. Его вполне можно остановить, но только действуя радикально, целенаправленно. Проблема — удар по ней. Вообще, у каждой проблемы есть и фамилия… Тот факт, что Союз прекратил все возможные связи с США, это конечно, хорошо. Но этого мало.

— Это только теория. Да, от нее мурашки по спине бегут. Но нам, Гром, нужны не мурашки. Нам нужны факты. Железобетонные. А не домыслы, даже если они гениальны и лезут в самую глотку.

Я не ответил. Кэп явно не понимал масштаба, который уже начинал набирать обороты. Сыщик и Орлов — не первые. И хорошо, если я ошибаюсь.

— Вот твоя первая практическая задача на новом месте, — он резко ткнул пальцем в лежащую между нами фотографию. — Я даю тебе допуск к этому проекту, ко всем имеющимся наработкам. Занимаешься только этим. В штате еще четверо сотрудников. Этот «Сыщик» и наш пропавший нелегал сейчас главная цель. Разобраться, что здесь, на этой картинке, произошло. Вербовка в процессе? Подстава для нашего глаза? Или он уже давно, исправно, работает на них, а эта встреча — просто спектакль, чтобы отвести наше внимание в сторону, пока настоящая работа идет в другом месте? Проанализируй все, что есть по обоим. Все пересечения, все их маршруты за последние… Нет, возьми пять лет. Все контакты, даже мимолетные. Но помни — дистанционно. Ты теперь не полевой сотрудник, а кабинетный аналитик, пусть и с серьезным боевым прошлым. Агенты у нас есть, связь через меня. Никаких выездов, никаких прямых контактов с полевыми группами. Работай с документами, связями, логикой. Используй тот самый твой дар, который так нервирует и которым восхищается Черненко. Да, я знаю, что ты с ним говорил. Не удивляйся.

Я кивнул. Кэп в курсе, что я близок с КГБ, хоть это и строго запрещено. Он знал, что я не пойду у них на поводу, особенно после того, как Комитет встряхнуло предательство Калугина. Сколько еще персон осталась в тени?

Работа поглотила меня с головой.

Мой скромный кабинет в «Секторе стратегического моделирования» за считанные дни превратился в подобие оперативного штаба, поразившее даже видавших виды соседей. На стенах, поверх стандартных карт, появились самодельные схемы из ватмана, испещренные размашистым почерком. Фотографии, увеличенные и распечатанные в фотолаборатории, вырезки из западных газет и внутренних сводок, служебные характеристики, перечеркнутые красными и синими нитями, образующими паутину подозрений. В центре — два портрета. «Сыщик», он же Мартин Шоу, корреспондент лондонской «Таймс» с раздутым журналистским иммунитетом и устойчивой репутацией «друга перестройки», любившего покопаться в «советских тайнах» для западного читателя.