И наш человек — Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер, инженер-консультант в западногерманской аэрокосмической фирме. Его досье, доставленное из архива Первого главного управления, было толщиной с первый том Тихого Дона. Я только начал его изучать, времени-то мало.

Уже имелся предварительный вывод — у того была безупречная легенда, безупречная работа, безупречные результаты. До самого последнего момента.

Я погрузился в бумажный океан.

Читал отчеты о его регулярных передачах, выискивая микроскопические несоответствия, «шум» в идеально выверенных текстах. Анализировал его привычки, составленные наблюдателями: педантичен, как швейцарский хронометр. Я запустил массу запросов через каналы аналитического отдела. Это была ювелирная, кропотливая работа, выматывающая нервы и требующая терпения сильнее, чем многодневная засада в афганском ущелье. Здесь враг был абстрактен, а каждый установленный факт мог оказаться миной замедленного действия, заложенной специально.

29 декабря, ближе к ночи, когда в здании уже стихли шаги и остался только я да дежурный офицер на этаже, я нашел первую, зыбкую ниточку. В полугодовой давности отчете о командировках Орлова я заметил странную деталь. За шесть месяцев до своего исчезновения, он дважды, с разницей почти в месяц, летал в Вену. Официальная цель — «участие в техническом семинаре по композитным материалам». Я отложил папку, потянулся к стопке вырезок по Шоу, которые собирал по крохам из западных СМИ. И замер. В сводке его передвижений, составленной нашими наблюдателями в Австрии, значилось примерно то же. Даты совпадали.

Это совпадение слишком опасное, чтобы быть случайностью. Если это была вербовка, то она шла долго, методично, с использованием нейтральной территории. А та встреча в кафе, запечатленная на фотографии… Похоже на финальный акт. Или, что еще хуже, на провокацию, «показуха» намек нашим службам: «Смотрите, что мы можем. Ваш человек — теперь наш».

Я немедленно, несмотря на время, составил срочную аналитическую записку и на следующее утро, 30 декабря, положил ее на стол Игнатьеву. Тот читал молча, его лицо становилось все суровее, скулы напряглись.

— Похоже на правду, — отчеканил он, откладывая листы. — Но это, Максим, только первый слой. Половина дела, и то меньше. Нужно понять, был ли он перевербован, или его просто вывели на чистую воду и устранили, предварительно инсценировав эту встречу? Заменив двойником. Если был перевербован — что он мог передать? Какие именно проекты его интересовали в последнее время?

Повисла продолжительная пауза. Он тяжело вздохнул.

— Продолжай копать. Если это ловушка, то в ней уже щелкнул первый механизм. Но, осторожно.

Ранним утром 31 декабря 1987 года, когда я дремал, склонившись лбом на карту Центральной Европы, в дверь кабинета резко, без стука, вбежал дежурный офицер. Его лицо было пепельно-серым, глаза вытаращены. В руке он сжимал длинную, свежую ленту.

— Товарищ старший лейтенант… Сообщение из Берлина, через резервный канал! Срочное, категории «Молния»! — его голос сорвался на хрип. — Объект «Ганс Вебер»… Ликвидирован. Тело обнаружено один час сорок минут назад в лесопарке Грюневальд на окраине Западного Берлина. Предварительно — убийство. Два выстрела в затылок, малокалиберным пистолетом.

Оп-па! Классическая ликвидация!

Мир вокруг на секунду сплющился. В ушах зазвенела та самая, знакомая тишина, что наступает сразу после выстрела. Я взял листок дрожащей от переутомления рукой. Короткий, сухой текст. Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер. Конец пути. Конец всем догадкам. Начало новых.

Игнатьев появился как из-под земли через пятнадцать минут, с лицом, высеченным из гранита. Он прочитал сообщение, медленно, с устрашающей силой смял бумагу в комок и швырнул его в угол.

— Убрали. Быстро, чисто, профессионально. Значит, наша работа в этом направлении замечена, твои запросы, кого-то сильно обеспокоили. Или сам Орлов стал опасен не только для них, но и для кого-то внутри этой чертовой паутины. В любом случае, хвосты подчищают. Аккуратно и без сантиментов.

Его взгляд, тяжелый и неумолимый, уставился на меня.

— Твоя теория, Максим, получает первое подтверждение. Кто-то очень не хочет, чтобы мы копали в сторону утечки технологий и «новых Калугиных». И этот кто-то действует оперативно и нагло. Не думаю, что только из-за океана. Есть что-то еще, здесь, в Союзе.

Половина дня прошла в лихорадочной, почти безумной активности. Да, это была локальная проблема, не общего широкого масштаба. Об этом почти никто не знал, лишь наш отдел, да отдельный орган на «верху». В глобальных масштабах это ничего не меняло.

Тем не менее, мы с Игнатьевым пытались набросать новые схемы, понять, что конкретно мог знать Орлов, с кем из наших ученых или руководителей проектов он мог иметь косвенные контакты через свои отчеты. Но все нитки, которые я нашел, оборвались, упершись в непробиваемую стену. Везде глухо. По сути, это была слепая работа в кромешной тьме, где каждый шаг мог быть последним. К вечеру я чувствовал себя абсолютно выжатым, будто прошел не один марш-бросок с полной выкладкой по минированному полю. Голова гудела от бесплодных догадок.

А тем временем до нового года оставалось меньше двенадцати часов. В три часа дня все закончилось. По регламенту, все работы были завершены и руководство требовало всех отправляться по домам.

— Все, Макс! Хватит! — Кэп бросил на стол плотную папку с бесполезными документами. — Ни к чему эта спешка. Уже все произошло. Отпустим ситуацию, наберемся сил. Новый год на носу. Нужно переключиться…

— Угу… Согласен!

— Заканчиваем работу. Кстати, приглашаем вас с Леной к себе в гости, на празднование Нового Года. Хотя бы раз, за последние три года встретим его по-человечески, как все цивилизованные советские граждане. Я еще вчера собрался вас пригласить, да последние события все вверх дном перевернули. Так что?

Предложение было слишком заманчивым.

— Я просто не могу отказаться. У меня-то ничего не готово. Лена только через два часа приезжает на поезде.

— Вот и отлично! Ждем вас к девяти часам. С собой взять хорошее новогоднее настроение. И супругу. Задачу понял?

— Так точно, Кэп!

Я вернулся домой, где отсутствовал почти трое суток. Хорошо, что у меня домашних животных нет, а то у них был бы целый квест, как выжить без еды в квартире у старшего лейтенанта Громова.

В пять вечера раздался звонок. Я машинально снял трубку, почему-то ожидая очередного сухого голоса дежурного или Игнатьева с новыми дурными вестями.

— Слушаю! Громов! — на автомате произнес я, забыв, где нахожусь.

— Максим? — в трубке прозвучал тихий, чуть дрожащий от холода или волнения, но такой бесконечно родной голос. Это была моя Лена.

— Я уже в Москве. На Казанском вокзале. Только что с поезда. Встретишь?

Сердце сжалось от нахлынувшей просто радости встречи с любимым человеком, от внезапного, щемящего чувства вины за эти дни молчания и погруженности в рабочий мрак. Я как-то позабыл, что за стенами кабинета с его схемами, фотографиями и бесконечной кучей секретов и интриг существует и другая жизнь. Наша жизнь.

— Конечно! Я буду через двадцать минут! — выпалил я, уже хватая теплую куртку.

Поймав такси, я помчал на вокзал. Благо, было недалеко.

Встретил ее на перроне, заваленном чемоданами и сонными пассажирами. Она приехала на неделю новогодних праздников, договорившись в институте. В ее глазах, усталых от дороги, светилась такая простая, такая ясная и такая недосягаемая для меня сейчас радость, что мне стало горько и стыдно за свою погруженность в эту бесконечную, грязную игру теней. Нужно было переключиться, что я и сделал.

Мы ехали в такси по ночной, празднично сияющей Москве. Лена во все глаза смотрела, как преобразилась столица. Город был готов к Новому году с каким-то непривычным, раскрепощенным размахом. Гирлянды, огни, толпы людей со свертками и бутылками шампанского. Все это казалось необычным ярким театром, на фоне которого наша тихая, машина была островком иной реальности. Я молча держал ее руку в своей, чувствуя, как отступает тот ледяной ком тревоги и усталости, сменяясь теплым, почти физическим облегчением.