Обняла, заплакала, потом принялась суетиться, усаживая за стол, заставляя есть. Её руки тоже едва заметно дрожали. И чего уж греха таить, я видел в её глазах тот же самый вопрос, что ранее был в глазах Лены: «Как так получилось?» И так же, как Лене, я не мог дать на него внятный ответ. Только общие слова: «Мол, да все нормально. Бывает, теперь всё позади».

Она тоже не спрашивала подробностей. Либо догадывалась, либо слишком боялась услышать правду. Приняла мою версию о будущей преподавательской работе в академии с улыбкой.

На третий день моего уже домашнего «восстановления» в дверь позвонили.

На пороге стояли Женька Смирнов и Димка Самарин. Оба в гражданской одежде, но опытный глаз внимательного человека, не по наслышке знавшего, что такое армия, все равно определил бы, что они далеко не гражданские люди. Женя держал в руках сетку с яблоками, Димка — банку с соком.

— Привет, командир! Разрешишь навестить боевого товарища? — с лёгкой, натянутой улыбкой спросил Смирнов.

— И вы еще спрашиваете? — улыбнулся я. — Да если бы не вы, если бы не Док… Меня бы тут уже не было бы!

Мы уселись в маленькой гостиной. Мать, уловив настроение, ушла на кухню, притворившись, что очень занята.

— Как ты, Гром? — сразу, по-деловому, спросил Самарин, его взгляд, привыкший оценивать ранения, скользнул по моей фигуре. — Когда мы видели тебя в последний раз, твое состояние было совсем хреновым. Крови на полу было столько, что Дорин с экипажем потом вертолет сутки отмывали.

— Ну, как видишь, уже гораздо лучше. Скучаю по нормальной пище, по активному образу жизни. Как вы? Что с группой? Что я пропустил?

— Да, ничего не пропустил. Тренировки, тренировки… А вот последние новости у нас не очень, — невесело хмыкнул Смирнов, отламывая кусок пирога. — Группу «Зет» расформировывают. Вернее, переформировывают. Опять. Будет новый состав, новый командир из центра, недавно окончивший те же курсы что и мы ранее.

— Нас, стариков, временно распустили, — продолжил Дима. — Полковник Хорев пока все держит в секрете, ничего толком не ясно. Кэп на переобучении, где-то в Воронеже. А мы пока — в бессрочном отпуске. Ждём хоть каких-то новостей.

Он помолчал, глядя в свою тарелку.

— Тех, кто в новый состав вошёл, в январе отправляют в Сирию. Там пока тоже ничего не ясно.

В комнате повисло молчание. Моя группа — будет расформирована? Либо ее возглавит новый командир. Хреновые перспективы — о таких последствиях я, честно говоря, даже не думал.

— И кто командир? — негромко спросил я.

— Фамилию пока никто не озвучивал. Но это уже не наше дело, Макс, — тихо сказал Самарин. — Наше дело — отдохнуть. Пока есть возможность.

Мы проговорили ещё час, вспоминали смешные случаи, избегая всего страшного. Потом они ушли, пообещав заглянуть через неделю — «на шашлыки». Я остался один в тихой, пахнущей геранью и старой мебелью гостиной. Чувство окончательности, возникшее в московском госпитале, здесь, в Батайске, обрело плотность. Это был конец. Не героический, не громкий, а тихий, бытовой. Как закрывающаяся книга. Вот только на фоне всего этого было что-то еще — что-то новое, чего я пока еще не понимал. Чуйка моя пока тоже не подавала никаких сигналов.

Вечером, когда мать ушла в гастроном, а я сидел на кухне с чашкой остывающего чая, резко зазвонил телефон в прихожей. Звонок прозвучал оглушительно в тишине. Я вздрогнул — за три дня здесь не звонил никто, кроме Лены раз в сутки.

Подошёл, снял тяжёлую трубку.

— Слушаю, Громов!

— Громов? — голос в трубке был низким, сдавленным, но я узнал его сразу. Майор Кикоть.

— Он самый. Нужны доказательства?

— Нет, это лишнее. Слушай, у меня мало времени… Я больше не майор. Уволился из Комитета. Ещё в сентябре. По состоянию здоровья, как говорят в бумагах. На самом деле, надоело мне молчать, учитывая те вещи, что я видел и слышал.

В его голосе чувствовалась знакомая мне усталость человека, который слишком много знает и не может найти, куда это знание пристроить. А Виктор Викторович был именно таким — от природы подозрительный, въедливый. Докопается до любой правды, если возникнет такая необходимость.

— Что случилось?

— Случилось то, что я, покинув службу, еще сохранил кое-какие связи. И на днях узнал кое-какую информацию. Ты, Громов, недавно был взят в усиленную разработку. Пентагоном. ЦРУ. Не на вашу группу, не на последнюю операцию — лично на тебя.

— Это не новость. После того, что мы натворили в Пакистане, еще бы они мной не заинтересовались. Я же устранил Джона Вильямса, а он был прямой руководитель.

— Угу… Они тебя потеряли. Еще летом. А теперь, судя по всему, вновь взялись за старое. Информация пока еще непроверенная, но источник надёжный. Они активно ищут тебя. Не как цель для ликвидации. Вернее, не только для этого. И факт в том, что твоё спокойное возвращение к мирной жизни, лейтенант, под большим вопросом.

Я машинально отошёл от окна, вглубь тёмной прихожей.

— Зачем я им?

— Этого я не знаю. Но знаю, что они уже копались в твоём прошлом. Очень глубоко. И еще тут прослеживается связь с генерал-майором Калугиным. Ты же помнишь, кто это такой?

Еще бы. Такое забудешь.

— Что порекомендуешь мне делать? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, спокойным до неестественности.

— Ну, сложно делать выводы. Нам нужно встретиться. Лично. У меня есть кое-какие бумаги, которые нельзя передавать по каналам. И мысли, которые опасно думать вслух даже в пустой комнате. Ты должен их увидеть.

— Где и когда?

— Через два дня. В Ростове. Знаешь старый парк у реки, за Театральной площадью? Там есть каменная беседка-ротонда. В полдень. Приходи один. И смотри по сторонам, на всякий случай.

Да, мы вместе выбирались из лагеря смерти, помогали друг другу. Но друзьями мы не были совершенно. Ни в каком месте. И этот звонок был странный.

— Майор… Виктор! А с какой это стати ты намерен помогать мне?

В трубке прозвучал короткий, сухой, безрадостный смешок.

— А это, Максим, хороший вопрос… Встретимся, обсудим! Нам ведь есть о чем поговорить и что вспомнить, да?

Два дня пролетели незаметно. Дома я только и делал, что ел, да спал.

Мать решительно пыталась отстранить меня от большинства домашних дел, но я все равно выскальзывал из-под ее внимательного контроля. Мусор вынести, за хлебом сходить. На почту. Объяснял ей все тем, что я в конце-концов мужчина, пусть и после госпиталая. Ну не могу я быть амебой, мне все равно нужно и полезно делать физические упражнения. Одной зарядки мне уже не хватало. И проветриваться тоже нужно.

Она поняла, что здесь я прав, но все равно, при любом удобном поводе старалась перетянуть инициативу на себя.

А через два дня я уже был в Ростове-на-Дону. Тут расстояние-то в двадцать километров.

Воздух в начале декабря был холодным и влажным, пахло прелыми листьями и сыростью. Хотя и был полдень, однако солнца не было — мрачное серое небо буквально давило сверху. Казалось, заберись на крышу и протяну руку и вот она — туча. Я медленно шел к каменной беседке-ротонде, стараясь дышать ровно и не думать о еще напоминавшей боли под ребрами. Рука лежала на рукоятке «Макарова» под курткой. Ствол мне оставил Смирнов — на всякий случай. Чуйка, относительно встречи с Виктором, почему-то молчала, не подавая ни единого сигнала. Это спокойствие напрягало больше, чем любая тревога.

Не скажу, что доверял чекисту. Одно дело лагерь смерти в Пакистане — мы оттуда выбирались на общих основаниях, оба были заинтересованы в одном и том же. Действовали сообща. И даже тогда, при моей «хитрой» беседе с Вильямсом, Кикоть уперся и вновь заподозрил во мне скрытого врага. В итоге мы выбрались, никто никому ничего не был должен. Майора в госпиталь, а меня на очередное задание. От него с конца апреля не было ни слуху, ни духу. А тут вдруг появился, словно из прошлого вернулся. Вопрос доверия стоял остро — ведь во время всех наших прошлых встреч, когда мы пересекались в Афганистане, я был под его пристальным взглядом. И, честно говоря, я сомневался, что это ушло бесследно. Так не бывает. Да, он вроде как обмолвился по телефону, что уволился из КГБ и теперь в свободном плавании. Но всем известно, чекисты бывшими не бывают. Человека не исправишь.