Лена слушала, не перебивая. Её взгляд был прикован к моим губам, словно она читала по ним невысказанное.

— Генерала мы взяли. Живым. Он был нужен, чтобы обезвредить взрывчатку. Но когда, как мы считали, всё уже было кончено… Он выхватил пистолет у одного из наших. Успел выстрелить мне в грудь. Пуля попала между пластинами бронежилета.

Моя рука непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где под рубашкой, за повязкой еще скрывался свежий, розовый шрам. Лена проследила за движением, и её лицо на мгновение исказила гримаса боли — онк как будто бы примерила это чувство на себя.

— Пуля прошла недалеко от сердца, — выдохнул я. — Как сказал хирург, оперировавший меня — повезло. Мои бойцы не дали мне истечь кровью, ты их видела на свадьбе. Самарин, Смирнов, Шут… На вертушке меня доставили на военный аэродром. Потом — санитарный рейс, операция в Ташкенте, затем уже сюда в Москву.

В комнате повисла тишина. За окном шумел холодный дождь.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она наконец, и её голос прозвучал удивительно спокойно. — Я же чувствовала. Все это время… Я думала, ты в штабе где-то, пишешь бумаги. Работаешь с техникой. Или, может, личный состав обучаешь, на стрельбах там или еще где. Ты же какое-то время был на пограничной заставе, так?

— Было такое, там я действительно был на практике и тогда все прошло хорошо.

— Я догадывалась, Максим. Почему ты молчал? Ты мне не доверяешь, что ли?

Я осторожно обхватил её руки своими. Они были всё такими же холодными.

— Не в доверии дело, солнце. Чем меньше ты знала — тем безопаснее было для тебя. И для меня. Это не просто секретность. Это защита. Характер работы у меня такой, что если нельзя достать меня, могут попробовать через тебя. Если бы кто-то очень захотел добраться до меня таким образом, представь, что могло бы быть? Лучше уж думать, что ты жена офицера-тыловика.

— Я твоя жена! — в её голосе впервые прорвалась сдавленная обида. — Я должна делить с тобой всё. Не только радость, но и этот груз. Чтобы он не раздавил тебя одного.

— Этого бы не произошло, — я попытался улыбнуться, но получилось криво. — Теперь всё кончено, Лена. Война, лично для меня, закончилась в тот момент, когда я попал в госпиталь. Ранение слишком серьёзное, да и сам я понимал, что давно пора слезать с того крючка. Теперь, меня, можно сказать, списывают с поля. С января — преподавательская работа в военной Академии. Кабинет, карты, лекции для молодых. Еще аналитическая работа в Генштабе. Больше никаких гор, никакой стрельбы. Спокойная, тихая служба. В городе.

— В Москве?

— Ну, точно пока сказать не могу. У меня и самого информации немного.

Она долго смотрела на меня, словно проверяя, не пытаюсь ли я ее как-то перехитрить. Потом медленно кивнула, и из её глаз выступили слезы.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я, и это было чистой правдой. На тот момент.

Ведь как ни крути, а жизнь военного, это сплошная перетасовка планов. Сегодня ты уходишь в отпуск, а завтра его уже как бы и нет. Вечером ты должен быть дома, а тебя внезапно в наряд или в командировку пихают и никого не волнует, какие у тебя там были планы. Не нравится, увольняйся. Только и это не всегда дают сделать спокойно…

Мы проговорили ещё примерно час. О будущем. О том, как она ждала, как опасалась отвечать на поступающие звонки. О том, как она своей настойчивостью выпросила у майора Игнатьева этот короткий, тайный визит в Москву, лишь бы увидеть, что я живой и у меня все на своих местах. Я не рассказывал ей про Сирию, про лагерь смерти в Пакистане, про боевую задачу на территории Ирана. Не говорил про то, как Шут хладнокровно бил по душманам из своей СВД, а Герц мастерски вгрызался в чужие эфиры. Через что мы проходили на боевых выходах и что оставляли за собой. Эти истории так и остались где-то далеко. В моей памяти. Вываливать такие подробности жене — значило сделать её соучастницей. Волноваться ещё больше. А ей и без того достаточно.

Когда время истекло, мы обнялись у двери. Её объятие было осторожным, но крепким. Несколько минут стояли и не хотели отпускать друг друга.

— Выздоравливай! И самое главное, возвращайся! — прошептала она в плечо. — Обещанного три года ждут. А я столько не хочу.

— Скоро, — пообещал я. — Скоро всё наладится.

Игнатьев ждал в машине, глядя в лобовое стекло усеянное каплями дождя. Когда я устроился на пассажирском сиденье, он лишь кивнул, завёл двигатель и тронулся.

— Ну как все прошло?

— Хорошо. Спасибо, Кэп, — честно сказал я. — Не ожидал, что за моей спиной целую операцию провернули. Твоя же инициатива доставить сюда Лену?

— Угадал. Знаешь, это меньшее, что я мог бы для тебя сделать, — отозвался он, вертя баранку. — За ту помощь, что ты уже неоднократно оказал своей стране, я просто не мог иначе. Да она бы извелась, не зная, что с тобой и в каком ты состоянии. Представь, что у нее за мысли были в голове?

Обратная дорога в госпиталь прошла в молчании. Москва проплывала за окном — серая, унылая и безучастная.

Последние три недели в госпитале пролетели как один день. Процедуры, осмотры, нарастающая с каждым днём сила в мышцах. Габуния в день выписки долго изучал последние снимки, щупал шов, слушал лёгкие. Я даже устал, выполняя его команды и требования.

— Ну что, Громов, — наконец-то заключил он, откладывая в сторону стетоскоп. — Мой диагноз таков — жить вы, безусловно, будете. Сделали что могли и даже больше. И помните — следующего раза может и не быть. Больше так не рискуйте. При подобных ранениях, выживаемость в трех случаях из десяти. В трех из десяти! Понимаете, о чем я? Это большое везение, что цепочка событий выстроилась так, что вас смогли к нам довести живого, что на протяжении всего пути, вам оказывалась правильная медицинская помощь. Теперь, еще весьма длительное время, никаких сильных нагрузок, никаких жестких тренировок по вашей деятельности… Ну, понятно, каких. Минимум три-четыре месяца. И, естественно, регулярно наблюдаться. Вы нам ещё нужны — живым примером того, как надо выживать и каково должно быть стремление к жизни.

Он протянул мне толстую папку с документами — история болезни, рекомендации, направление на дальнейшее амбулаторное наблюдение.

— Свободны, старший лейтенант!

На выходе меня никто не встречал — я не стал афишировать и кому-то сообщать о своей выписке. Надоело, что со мной все носятся, как с хрупкой реликвией. Не сахарный, не растаю.

Я вышел через контрольно-пропускной пункт госпиталя, глотнул пахнущего прелыми листьями влажного ноябрьского воздуха и поймал себя на мысли, что все еще инстинктивно напряжен, все еще оцениваю окружение. Подмечаю возможные сектора для обороны или атаки, хотя в этом не было никакой необходимости. Привычка. От этого придётся отучаться, что тоже получается не у всех.

Помню, как во время второй Чеченской кампании, встречал тех молодых ребят, кто участвовал в мясорубках и заслуженно ушел на дембель. Так вот у них потом еще длительное время была привычка спать в обнимку с автоматом, а при малейшем шорохе хвататься за оружие или искать укрытие. Само собой, бесследно такое не проходит. Особенно страдает психика, но это зависит от многих факторов и прежде всего, от самого человека.

Дорога в Батайск заняла у меня полтора дня. Сначала скорый поезд, потом междугородний автобус. Я сидел у окна и смотрел на проплывающие степи, уже успевшие побуреть от осени. В голове была какая-то отстраненная пустота, ожидание чего-то важного. Возможно, нового этапа жизни… Хотя, если говорить откровенно, я пока плохо себе представлял каково это будет.

Мать встретила меня на пороге так, будто я вернулся не из госпиталя, а с той самой войны, о которой она даже не догадывалась. А на фантазировать можно чего угодно.

Для нее Игнатьевым была подготовлена другая версия — я получил проникающую травму на учебном стрелковом полигоне. Мол, там случайно взорвался боеприпас и меня крупным осколком зацепило. Да, это нечестно. Но исключительно из благих побуждений. Ну, незачем матери знать про то, какие задачи, с кем и где именно работает ее сын, просто незачем. Чтоб она после знания правды каждое утро вздрагивала, смотря новости по телевизору, а засыпая молилась? Нет, не стоит. Ложь во благо — сейчас именно тот случай.