Виктор Викторович появился внезапно, вынырнув из-за колонны ротонды, будто тень. Он был в темном, немарком пальто и простой вязаной шапке черного цвета. Его лицо серое осунулось, под глазами залегли синеватые тени, но взгляд был острым, лихорадочно-живым. Он не поздоровался, лишь кивком указал мне внутрь беседки.

— Давай туда. Заходи, со стороны меньше видно. На всякий случай.

Мы укрылись в полумраке под куполом. Кикоть сразу же прижался спиной к холодному камню, его глаза продолжали метаться по видимой части парка, изучая каждый куст, каждую дальнюю скамейку. Он словно кого-то опасался.

— Плохо выглядишь, Громов!

— На себя посмотри, — процедил я, чувствуя, как сырость пробирается под одежду. — На нервах играешь.

— Ладно. Не до шуток, предлагаю сразу к делу перейти… — отрезал он, не отрывая взгляда от северной аллеи. — Слушай внимательно. Все, что я сказал по телефону — правда. И еще хуже. ЦРУ работает не пойми как, но общая картина у них уже есть. Ты для них теперь не простообъект внимания. Ты, Громов, проблема, которая уже не раз всплывала у них на горизонте. Ты отметился в захвате их военного советника в Сирии, неоднократно в Афганистане, и даже в Иране. Да, я в курсе про то, что вы там делали. Я могу только догадываться, но скорее всего, они уже проанализировали все свои провалы за последние два года и поняли, что тобой нужно заниматься отдельно. Приоритетно.

— Их цель ликвидировать меня?

— Нет. Не думаю. По крайней мере, не основная. Им нужно взять тебя живым. Вывезти из Союза, доставить в США. Расколоть. Узнать, какими методами ты работаешь, кто твои источники, как тебе удавалось несколько раз быть на шаг впереди. Их человек, Вильямс, его вычислил и ликвидировал именно ты. Ты оказался в лагере смерти случайно, а они считают, что тебя глубоко законспирированного, под видом пленного, туда отправило ГРУ. Это вопрос их престижа и будущей стратегии. Пока ты в госпитале валялся — потеряли твой след. Но поиски не оставили. Тобой там точно занимается один из самых лучших агентов. Но это уже мои догадки, может так, а может и нет.

— Тогда зачем ты меня сюда притащил? Рассказать о своих догадках?

Он выдохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко.

— Нет. Самое важное дальше. У них здесь, в Ростове, есть глаза. Крот. В местном отделении КГБ. С доступом к данным по действующим военным, к паспортному столу. Ты наверное не в курсе, но за тобой следили с того самого момента, как ты покинул Москву. Он уже доложил, что ты прибыл в Батайск. Кому — не известно. Возможно, знает и об этой встрече. Поэтому я напряжен.

Я почувствовал, как холодная тяжесть опускается в желудок. Боль в груди отозвалась ноющим эхом.

— Ты в этом уверен? Или это догадки твоего «контакта»?

— У меня нет ресурсов для уверенности! — резко, сдавленно бросил Кикоть. — Я вне игры, помнишь? Комитет меня пережевал и выплюнул. Ты знаешь, что произошло после того, как я вышел из госпиталя? Мой начальник, которого я знал много лет, все обыграл так, что у меня помутнение личности из-за пребывания в плену. А это проблема. К тому же, я был в плену у потенциального врага Совесткого Союза, долго был в контакте с агентом ЦРУ, а такие в Комитете больше работать не могут. Я — отработанный материал, со всеми вытекающими. В общем, меня грубо списали со всех счетов. Но мой контакт — старый, проверенный. Я просил его держать вопрос на контроле. Четыре месяца было тихо, а три дня назад он подал сигнал. Он перехватил обрывок разговора по телефонной линии. Обсуждали «цель из Москвы», необходимость «держать в поле зрения без контакта». Все сходится на тебе. Они могут начать действовать сегодня, завтра, через неделю. Но факт в том, что ты вполне можешь быть у них на крючке и сейчас ты, мягко говоря, легкая цель.

Это действительно было так. Я не боец.

— И что ты предлагаешь? — спросил я тихо. — Мне исчезнуть?

— Куда уже исчезать⁈ Нет. Я предлагаю нанести удар первыми, — в его голосе внезапно зазвучала сталь. — Пока они считают тебя слабым и ничего не подозревающим. Мы найдем этого крота. Возьмем его. Надавим. Он знает их намерения, силы, сроки. Он — наша лазейка. Ты не переживай, я сделаю все сам. Мне нужен ты только как прикрытие и как… Твоя удача, твое везение. В том, Громов, что ты везучий, я не сомневаюсь. Увидев тебя, мне будет проще его продавить.

Я долго смотрел на него. На его исхудавшее, нервное лицо. На руки, которые слегка дрожали, но не от страха — от сдерживаемого, лихорадочного напряжения. И нетерпения действовать. Эта фанатичная решимость плохо вязалась с тем холодным и осторожным, циничным майором, которого я знал.

— Понятно… Но, Виктор… У меня есть к тебе один вопрос, который не дает мне покоя, — произнес я медленно, отчеканивая каждое слово. — Почему я должен тебе верить? В Пакистане ты смотрел на меня как на решение проблемы, и то, только после того, как я лично ликвидировал Вильямса. Ранее ты совершенно не доверял мне. Считал законспирированным иностранным агентом и опасным самородком. Мол, я не тот, за кого себя выдаю. А теперь, тебе нужно сотрудничество? Зачем тебе рисковать? Зачем мне рисковать? Что изменилось?

Кикоть отвернулся, уставившись в серую даль парка. Его челюсть напряглась, скулы выступили резкими углами.

— Изменилось то, что я увидел систему, — проговорил он хрипло, сдавленно. — Тот лагерь… Он все изменил. Ты вмешался, вытащил меня. Я увидел, что никому не нужен. Что мое спасение никому не интересно. Все годы, что я провел в КГБ, коту под хвост… — он замолчал, сглотнув. — Ты, можно сказать, спас во мне то, что я в той камере уже похоронить думал. У меня появилась уверенность в том, что вся наша система — гниль насквозь, что такие, как Калугин, и есть ее настоящее лицо. Ты оказался тем самым катализатором, который дал реакцию. Ради дела. Настоящего дела.

Он повернулся ко мне, и в его глазах сверкал болезненный огонь. Что это, откровения бывшего чекиста, понявшего, что его самого использовали и выбросили или какая-то уловка⁈

— После увольнения я не сидел сложа руки. Копался в старых делах, в архивах, к которым еще оставался доступ. Нашел ниточки. Понял — ты не часть этой гнили. Ты — исключение. А система такие исключения либо перемалывает, либо их начинают уничтожать извне. ЦРУ это поняло раньше, чем некоторые наши. И они правы. Ты для них — опасность. Потому что ты действуешь не по совесткому шаблону. А я… я хочу убедиться, что такая опасность для них останется жива. Не из любви к тебе, Громов. Из ненависти к ним. И к тем, кто здесь, внутри, им прислуживает. Это мой долг, перед страной. Вряд ли ты меня сейчас поймешь.

Тишина повисла между нами, нарушаемая лишь шорохом ветра в голых ветвях. В его словах была горькая, выстраданная правда. Циник, разуверившийся во всем, нашел новую точку опоры в личной войне. И в этой войне я был ему нужен как ориентир… Вернее, как опора. Это было честно. И опасно.

— Ладно, — наконец хрипло согласился я. — Где этот крот? Что ты знаешь?

— Знаю мало. Имя, адрес работы и где он проживает. Молодой, в звании лейтенанта. Работает в канцелярии, но там все неоднозначно. Живет недалеко отсюда, в старом фонде, пятиэтажка. Квартиру вычислил через знакомого в ЖЭКе. Он одинок, соседи — старики. Идеальная точка для тихой работы.

— Фамилия известна? — спросил я, и в груди что-то сжалось.

— Нет. Только имя. Зовут Алексей.

— А если это ошибка? Ты уверен в достоверности?

— В чем? Что он крот? На семьдесят процентов. Что его имя — Алексей? Проверял. Прикомандирован три месяца назад, из Краснодара, из центрального аппарата. Идеальная крыша.

— Хорошо, — сказал я, подавляя растущее напряжение. — Отправляемся за ним. Но только на разведку. Смотрим, оцениваем обстановку. Никакого штурма. Я совершенно не в форме, да ты и сам не похож на того, кто может тягаться с ЦРУ-шниками. Договорились?

Кикоть кивнул, и в его глазах вспыхнуло быстрое, хищное удовлетворение.

— Договорились. Моя машина в переулке.