— Продолжайте, товарищ старший лейтенант.

— Не секрет, что американское ЦРУ подозрительно хорошо знало обо всех планах СССР, что в Сирии, что в Афганистане. Пойманные мной иностранные агенты это фактически подтверждали. Но главное в другом… Генерал Калугин был слишком уверен в том, что ему все сойдет с рук. Действовал внаглую, пользовался служебным положением и возможностями тех, кто был на его стороне. Считал, что система его прикроет. А система, когда в нее тыкают пальцем в конкретное место, начинает протекать. Мы просто нашли эту протечку, ударили в самое сердце. Да только пока искали, много времени потеряли. Все началось с того объекта в Афганистане, где Советский Союз до войны проводил эксперименты над боевыми отравляющими веществами.

— Угу… Но все это, как-то слишком натянуто, Громов, — мягко, но настойчиво парировал Черненко. — Я подробно читал все оперативные сводки, отчеты по выполенным заданиям. Вы же в курсе, кто такой Джон Вильямс?

— Конечно… — тяжело выдохнул я, ощутив боль в груди. Снова начало болеть. — Американский военный советник, бывший агент ЦРУ. Крайне коварная и хитрая личность, пересекался с ним не один раз. Был пойман мной летом восемьдесят шестого, а потом отпущен, естественно не без помощи Калугина. У них там своя договоренность была. Вильямс, как раз та ключевая фигура, что управляла многими военными операциями, координировала поставки вооружений, предоставляла оппозиции разведданные. Именно он стоял за работой лагеря смерти в Пакистане. И там же я его ликвидировал. Его и его правую руку, прапорщика советской армии Иванова.

— Ну да, ну да… Знаю! Однако, вы действовали там так уверенно, будто заранее знали, откуда и когда придет удар. Будто у вас был источник в этом самом лагере. Внутри.

Я медленно покачал головой, чувствуя, как боль от движения отдается в затянутой бинтами грудной клетке.

— Источником была логика, товарищ полковник. А с этим у меня проблем нет. И вы это давно знаете.

Черненко кивнул, но в его кивке не было согласия. Было понимание, что я ему чего-то не договариваю. Или не хочу договаривать.

— Допустим, — сказал он. — У вас хорошая оперативная интуиция. Ее отмечают даже… наши недавние оппоненты. — Он сделал едва заметное ударение на слове «наши», давая понять, что в курсе мутных дел засланцев из Пентагона, с целью навести смуту в руководстве Советского Союза. — Не стану скрывать, что эта ваша интуиция мне необходима. Только уже не в горах Афганистана, не в пустынях Сирии, и не сейчас.

— А где же? — удивился я.

— Здесь, в Москве. И достаточно скоро.

— Снова пытаетесь меня вербовать? — улыбнулся я. — Не стоит. Я не хочу в КГБ, да это и невозможно. Вы же лучше меня знаете, что обе структуры действуют самостоятельно и не отвечают друг перед другом. Есть правила.

Он помолчал, словно взвешивая, сколько можно сказать.

— Не буду темнить… У меня есть подозрения, старлей. Не доказательства, а именно подозрения. Касаются нескольких высокопоставленных офицеров из нашего ведомства. Недавно вернулись из длительных командировок в ГДР. Работали по линии научно-технической разведки, атомной контрразведки. В их делах… слишком много идеальных результатов! Но нет того, что действительно представляло бы для нас интерес. И слишком много странных совпадений с провалами в других местах. Я хотел бы держать с тобой связь. Неофициальную. Ты будешь выздоравливать, возможно, тебя ждет преподавательская работа, аналитика. Появится доступ к информации, к контактам с новыми людьми. Ты сможешь видеть и слышать то, что далеко не всегда вижу и слышу я. В общем, ты интересен мне как человек, который мыслит не по шаблону и который… не боится идти против правил.

Это было предложение. Правда, присутствовало ощущение, что это приказ, грамотно сформулированный как предложение. От просьб КГБ отказываться не принято. К тому же, мне это тоже на руку. Раз уж я настолько дерзко вмешался в ход истории, так почему бы не пользоваться тем, что предлагают?

— Я понимаю, — ответил я. — А чем именно я могу быть вам полезен, товарищ полковник?

— Об этом потом. — Черненко, наконец, сделал шаг и сел на стул. Его поза стала чуть менее официальной. — Разумеется, командование ГРУ в лице полковника Хорева и других офицеров, об этом предложении знать не должны. Да и еще… Есть один момент. Некоторое время назад вы интересовались у меня человеком, по фамилии Савельев. Почему?

Я выбрал полуправду.

— Вы уже в курсе, что там, в Пакистане в полевом лагере ЦРУ я наткнулся на шифровку, по поводу планируемой диверсии на Чернобыльской АЭС… Тогда меня ранили, а документ не успел вовремя попасть в разработку. Но когда я пришел в себя и задал вопросы, то оказалось, что некто Алексей Савельев уже диверсию предотвратил. Во время нашей встречи в Припяти, вы тогда сказали, что не знаете никакого Савельева… Но это была неправда.

— Верно, ты все правильно понял! — слегка улыбнулся полковник. — Алексей Савельев наш человек. Он работал по этому вопросу с 1984 года, я лично курировал его по многим вопросам. Он распутал эту ниточку от начала и до конца, и едва сам не погиб. И кстати, с чего ты взял, что на атомной станции была диверсия? Не диверсия, а авария!

Я рискнул посмотреть на Черненко. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула искра — то ли удивления, то ли подтверждения каких-то его собственных мыслей.

— Аварии не случаются из-за того, что кто-то намеренно портит сложное оборудование!

— И ты веришь в эту версию? В диверсию? — спросил он беззвучно, почти губами.

— Я верю в то, что здесь слишком много совпадений. — так же тихо ответил я. — Как будто бы Савельев с самого начала знал, что именно, где и в какое время произойдет!

Черненко молчал долгих десять секунд — вероятно, решал, что можно говорить, а что нет. Затем медленно кивнул. Не в знак согласия, а как человек, принявший к сведению.

— Алексей Савельев был откомандирован из ГДР за три месяца до аварии. Работал с немецкими коллегами по линии контроля за безопасностью. Его роль в событиях в Чернобыле… неоднозначна. Материалы засекречены на самом высоком уровне. Но, если между нами… Когда вы, товарищ старший лейтенант с ним встретитесь, сами сможете задать вопросы.

Он встал.

— Мне пора. Выздоравливайте. Еще раз, о нашем разговоре… — Черненко сделал выразительную паузу. — Будем на связи.

— Спасибо, товарищ полковник. Непременно.

Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и вошел. Щелчок замка прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Что-то во всей этой истории меня напрягало, а что — не пойму. Неужели полковник КГБ и впрямь допускает нашу встречу?

Месяц прошел в упорном, методичном восстановлении. Наступил сентябрь.

Быстро же у меня лето пролетело, ни дать, ни взять. Вот, казалось бы, только свадьба прошла, начался июнь и выход на боевое задание, а затем сразу госпиталь. Дважды я созванивался с Леной. Даже написал ей письмо — медсестры заставили.

Лена каким-то образом поняла, что со мной что-то не так. А обманывать я не хотел. Ни к чему это. Признался ей, что получил ранение и лежу в госпитале. Без ненужных подробностей. Умничка все поняла, тактично поменяла тему. Мы говорили обо всем. О моем отпуске, о дальнейших планах. Болтая с ней, я совершенно забывал о том, что у меня что-то болит.

График лечения и реабилитации был тщательно выверен и неукоснительно поддерживался медицинскм персоналом госпиталя. Барокамера, лазерная терапия, витаминотерапия, массажи, дыхательная гимнастика. Медсестры, казалось, знали мое тело лучше, чем я сам. Особенно одна, по имени Аня. Она всегда безошибочно понимала, когда можно еще поднажать, а когда лучше вовремя отступить.

— Все хорошо видно, — говорила она, осматривая края затянувшейся раны, уже порозовевшие, — Практически везде ткань срастается ровно, воспалений нет. Никаких осложнений, просто удивительно. У вас организм, Максим Сергеевич, просто подарок для хирурга! Обычно восстановление после таких сложных ранений занимают шесть, а то и восемь месяцев, но у вас другой случай.