— Он приходит в себя, — прозвучал спокойный, женский голос с лёгким, почти неуловимым акцентом. — Не торопите его. Позовите Вадима Арсентьевича! Быстрее!

Послышались торопливые удаляющиеся шаги. На пол упало что-то тяжелое, кажется, стеклянное.

Скрипунула дверь. Снова шаги, но уже другие по характеру. Более уверенные.

Я медленно, с огромным усилием повернул голову. К кроватиподходил мужчина лет пятидесяти, в белоснежном халате поверх формы. Явно военный врач, судя по всему, с погонами. За ним медсестра лет тридцати, с взволнованным лицом.

Лицо у врача умное, аскетичное, с пронзительными тёмными глазами. Голова тронута сединой. Он смотрел на меня не как на пациента, а как на интересную, сложную задачу.

— С возвращением, Максим Сергеевич. Я профессор, полковник медицинской службы Вадим Арсеньевич Габуния, — представился он, следя за моей реакцией. — Вы находитесь в специальном закрытом госпитале Главного военно-медицинского управления в Москве. Вас доставили сюда четыре дня назад. Операция прошла успешно. Сейчас ваша главная задача — не двигаться и строго выполнять все требования медицинского персонала. Говорить ничего не нужно, только слушать.

Он подошёл ближе, взял в руки историю болезни.

— Итак, посмотрим… Пуля 9-мм, предположительно из пистолета ПБ. С близкого расстояния. Вошла под седьмым ребром слева, прошла в пяти — я подчёркиваю, в пяти — миллиметрах от перикарда, сердечной сумки. Задела верхушку левого лёгкого, вызвав контузионный отёк и гемоторакс, и вышла между лопаткой и позвоночником, чудом не задев ни крупных сосудов, ни нервных узлов.

— Вас спасли, помимо мастерства хирургической бригады, три фактора. Первое — ваша отличная физическая форма и развитая грудная мускулатура, которая отчасти сыграла роль естественного бронежилета и немного изменила траекторию пули. Второе, это качественный бинт, который ваш боевой товарищ и санитарный инструктор сумел забить в рану на входе, создав тампонаду. Третье — наличие Ил-76 с оборудованием для реанимации в воздухе, который по случайному стечению обстоятельств был в Герате. Лётчики, можно сказать, передавали вас, как эстафетную палочку, с борта на борт.

Он положил историю болезни обратно.

— Вы — везунчик, старший лейтенант. И невероятно стойкий. Из разряда тех, кому судьба даёт второй шанс. Не каждый день я вижу человека, пережившего такое серьезное ранение, да еще и на таком расстоянии. Ваш организм просто поражает. Но, самое страшное уже позади, это главное. Теперь будем вас восстанавливать, процесс не быстрый. И поверьте, здесь очень многое зависит именно от вас.

Потом он вполголоса дал какие-то указания медсестре, а затем покинул помещение.

Медленно потекли дни выздоровления.

Лечение было интенсивным, даже по меркам закрытой советской медицины. Помимо мощных антибиотиков нового поколения и обезболивающих, меня каждый день на два часа помещали в барокамеру — аппарат «ГБО-М2». Давление, чистый кислород. Процедура была мне непонятной, но я стойко выполнял все требования. Нужно было только лежать в узком как в торпеда стеклянном цилиндре, и только через толстое стекло видеть лицо врача. Но это работало — ткани насыщались кислородом, подавлялась анаэробная инфекция, рана затягивалась быстрее.

Два раза в неделю привозили лазерный аппарат «Узор» — экспериментальную разработку новосибирского Академгородка. Им обрабатывали шов: якобы, низкоинтенсивное излучение стимулировало регенерацию. Физиотерапия, дыхательная гимнастика на тренажёре «Самоздрав», чтобы разработать лёгкое. Ну, это мне так говорили суетившиеся вокруг меня врачи и медсестры.

Диета — а как же без нее⁈ И не армейская каша, а белковые коктейли, витамины, фрукты, которых в обычных больницах и не видели. Чувствовалось, что в это дело вложены серьёзные ресурсы. За мной наблюдали не только врачи, но и какие-то серьёзные люди в штатском, которые тихо беседовали с Габунией и изучали мою медкарту, следили за процессом восстановления. Не удивлюсь, если подобным образом на мне еще и опыты проводили, внедряя что-то новое, неизвестное общему доступу.

О Лене и матери я спросил на третий день, когда, наконец-то, смог хоть немного говорить. Голос у меня был тихий и хриплый, едва слышный. Профессор Габуния внимательно выслушал, затем покачал головой:

— Максим Сергеевич, по указанию свыше, им сообщили, что вы на длительном спецзадании с ограниченной связью. Выздоровление займет не меньше двух месяцев, длительный срок. Это сделано для их же спокойствия. Сами посудите, какова будет реакция ваших родных, когда они узнают где вы и что с вами произошло⁈ Впрочем, ваш командир сообщил, что у таких людей как вы, долгое отсутствие — в порядке вещей. Вот когда вы встанете на ноги и мы будем уверены в стабильности состояния, мы к этому вопросу еще вернемся, обещаю. А пока, придется потерпеть.

Сны в первые дни были странными и яркими. Наверное потому, что все время был обколот сильными обезболивающими препаратами. Я не видел кошмаров, не возвращался в Афганистан. Не было оружия, крови и смертей.

Напротив, все было совсем наоборот. Я видел нашу с Леной снятую квартиру, но не темную и маленькую, а большую и светлую, с новыми обоями. Я видел, как она читает книгу, положив руку на округлившийся живот. Видел свою мать, которая печёт пироги на кухне и улыбается так, как не улыбалась с тех пор, как отец ушёл. Видел себя в военной форме, но не полевой, а в повседневной. Без автомата, без гранат и ножей. Я стоял у большой карты в светлой аудитории и объяснял что-то молодым, внимательным лицам. Курсантам, наверное. В этих снах было тихо. Спокойно. Не было грохота взрывов и воя пуль. Только тихий гул жизни, которой могла бы быть.

А на десятый день восстановления ко мне неожиданно пропустили Игнатьева. Кэп, как и всегда последние месяцы, выглядел измотанным, но в его глазах горел живой огонёк.

— Ну здравствуй, Гром, — он сел на стул, что стоял у моей кровати. — Видок у тебя, конечно, ещё тот. Но, главное, ты живой. Чёрт возьми, Максим, как же ты нас напугал! Когда Шут описывал мне, каким тебя везли в вертолете, сколько крови осталось на полу вертушки…

Он подробно рассказал, что было после.

Вертушка Дорина, поврежденная попаданием ракеты, дымящаяся, всё же дотянула до аэродрома Герата. Посадка была сложной, но Дорин в который раз доказал, что он настоящий ас своего дела! Тебя, уже в крайне тяжелом состоянии, из местного госпиталя, перегрузили на ожидавший санитарный самолет. Реанимация в воздухе, переливание двух литров донорской крови, срочная операция прямо на аэродроме в Ташкенте, а оттуда — спецрейсом в Москву.

— А что остальные? — очень тихо, буквально шепотом спросил я.

— Не переживай, все целы, — отчеканил Игнатьев. — Дамиров с ожогами в Ташкенте валяется, но уже отходит. Смирнов отделался лёгкой контузией. Шут… Шут сам не свой. Здоровый, как бык. Но угрюмый. Говорит, это на его совести. Что он зазевался, допустил, чтобы у коварного Хасана остались силы выхватить оружие и… Я ему сказал, что уже все в прошлом. Но он не слушает. Прокручивает одно и то же, что снова тебя подвел.

Он заходил каждый день, но ему разрешали быть рядом со мной не более десяти минут. Позднее я узнал от него итоги нашей операции.

— Заряды, заложенные Хасаном, были найдены и деактивированы за сорок минут до детонации. Работали наши сапёры и ребята из ХАД. Сам завод почти не пострадал. Тело Хасана идентифицировано и захоронено. Без фанфар. Его смерть вызвала разброд в рядах оппозиции. Часть боевиков разбежалась, часть попыталась оказать сопротивление, но была накрыта совместным ударом афганских ВВС и нашей собственной авиации. Операция завершена. Успешно.

Он замолчал, глядя в окно на серое московское небо.

— Кстати, тебе наверное, будет интересно послушать. Есть и некоторые политические итоги! В Кремле, на самом верху, посчитали, что эскалация больше недопустима. Принято окончательное решение о полном выводе Ограниченного контингента из ДРА. До конца года. Войне теперь уже точно — конец. Не с кем там больше воевать. Угрозы нет. Поставлена жирная точка. Работой вашей группы, в значительном числе. И твоей лично. Если бы было можно, я тебе вторую звезду Героя дал.