Я на время отвлеклась, чтобы поднять свою улетевшую в другой конец лодки шляпу, когда вдруг почувствовала, что от солнца у меня уже горят плечи. Василий завел мотор, и мы направились в сторону соседнего поселка. Ветер приятно охладил кожу. Вдалеке показались скалы Адалары – два близнеца, отколовшиеся от большой земли. Я сидела на деревянной лавке, придерживая рукой шляпу. Прозрачные соленые брызги разлетались от лодки в разные стороны. За скалами, среди зелени берега, показался небольшой соседний поселок, строения которого, казалось, расположились на неких трибунах, с которых они наблюдали за тем, как меняет свой цвет Черное море.

В такие моменты сложно разобраться в своих чувствах, ощущения целиком захватывают разум и бесконечное детское счастье разрывает сердце. Меня переполнял восторг. Я смеялась, а Василий смеялся мне в ответ. Смеялись брызги, смеялся ветер, смеялась сама жизнь!

Вот солнце стало клониться к закату. Быстро приближались сумерки. Вода шуршала, лаская белоснежный борт моторной лодки. Южная ночь прекрасной волной набегала на сознание, заставляя сердце усмирить свое живое биение. Все вокруг постепенно угасало. Море словно засыпало, убаюканное собственным непокорным смирением. Чайки кружили вокруг скал, эхом оповещая о приближении ночи.

Солнце быстро скатывалось к горизонту. Море чернело. Пора было возвращаться к берегу. Василий развернул лодку и направил ее к горбатому гиганту. Спина Аю-Дага темной линией изгибалась на золотом небе. Душная прохлада била в лицо, заставляя часто моргать. Я поежилась. С моря подула волна холодного воздуха, разбавившего горячие потоки.

Тем вечером я долго не могла уснуть. Стрекотание за окном было единственным звуком, заполнявшим дом. Ночная тишина поглощала слух. Вечер был необычайно темным и безлунным. Сердце мое продолжало учащенно биться. В груди что-то трепетало.

Василий проводил меня до дома. Оставив лодку у причала, мы пошли через оживленную часть поселка. Скоро на улицах стали загораться своим неверным желтым светом круглые фонари. Василий надел майку, а на мои плечи набросил свой тонкий пуловер. Все затихало. Казалось, даже люди говорили шепотом. Стрекотание в траве стало невыносимо громким, когда мы вышли на зеленую улицу, где стоял дедушкин дом. Я запыхалась, поднявшись по крутому склону, – Василий же шел бодрым шагом. Когда мы подошли к дому, я сняла с плеч пуловер, и моих рук тут же коснулась прохлада вечера.

В сумерках загорелое лицо Васи казалось совсем черным, и лишь белки глаз выделялись на нем. Прощаясь, он поцеловал меня в щеку. Никогда прежде мы не целовали друг друга при прощании, и странно было ощутить прикосновение чужих губ на своей щеке. Шершавых мужских губ…

Я лежала в непроглядной темноте. Закрывая глаза, я видела множество сменяющихся картинок, одна за другой рисовавшихся моим воображением. Яркие вспышки мелькали на сомкнутых веках, а открывая глаза, я видела оставленные ими темные очертания. Предыдущий вечер и прошедший день принесли мне множество волнующих эмоций, и если накануне усталость заставила меня погрузиться в глубокий сон, как только голова моя коснулась подушки, то теперь мое растревоженное воображение не давало мне покоя. Я видела солнце, блеск воды, Васину сильную спину, видела его улыбку, я видела его губы. Я закрыла глаза, темнота закружилась вокруг меня, засасывая меня в густой водоворот, а вдалеке тоскливо смотрел мне вслед скалистый медведь…

Утром меня разбудил солнечный зайчик, весело игравший на моей постели. Ветви яблони перед окном чуть покачивались от ветра, и проникавшие сквозь листву дерева лучи восходящего солнца яркими бликами пестрили на полу и стенах комнаты. Я вспомнила прошедший день и радостно потянулась.

До чего же хорошо!

За окном щебетали птицы, из курятника доносилось прерывистое клокотание. Где-то запел петух своим важным баритоном.

В сенях я обнаружила трехлитровую банку с парным молоком. Жадно отхлебнув из кружки, я вышла на крыльцо.

Счастье в то утро переполняло меня. Все казалось мне необычайно красивым, полным жизни и задора. Даже кошка, которая умывалась на крыльце, увидев меня, вскочила и весело задрала свой пятнистый хвост.

Накануне Василий обещал зайти за мной утром. Я бойко подскочила к умывальнику, что-то напевая, наспех умылась ледяной водой, а затем, позавтракав, села за круглый стол напротив окна в передней.

Солнце быстро поднималось к зениту, все громче становилось щебетание за окном. Мое сердце нетерпеливо начинало биться от каждого звука. Я прислушивалась к каждому шороху. То мне вдруг казалось, что я слышу шуршание щебня на уличной дороге, то мужские голоса на крыльце. Мое сердце внезапно остановилось, а кровь отхлынула от лица, когда я услышала, как щелкнула цепочка на калитке. Высунувшись из окна, я увидела деда, который переносил с улицы доски.

Как медленно тянулось время! Я ощущала каждое движение часовой стрелки. В сенях на комоде тикали часы. Какой громкий звук! Как бешено бьется сердце! Таинственное чувство ожидаемого восторга зародилось в моей душе. Отчего сердце так рвется наружу? Так бы подскочила и побежала по улице навстречу Василию!

В комнату вошла мама. Я вздрогнула, когда она открыла дверь. Она ни в коем случае не должна была заметить, какое я испытываю нетерпение! Мне почему-то было стыдно выставлять свои чувства напоказ. Мои душевные испытания казались мне слишком личными, слишком откровенными. Свои мысли я считала своей слабостью, а к чему обнаруживать свои уязвимые места? И я рывком схватила книгу со стола, открыла по закладке и уставилась на буквы. Они были слишком четкими, черный шрифт казался мне неестественно крупным. Обычно чтение всегда отвлекало меня от одолевавших меня мыслей, но теперь я не могла прочитать ни слова. Я пребывала в состоянии восторга и необычайного волнения, так что, не способная прочесть и буквы, я отложила книгу, как только мама вышла из комнаты.

Мне показалось, что я просидела целую вечность, прежде чем вновь услышала щелчок цепочки на калитке. Я посмотрела в боковое окно, из которого была видна лужайка перед домом.

Василий твердым шагом пересекал лужайку. На нем были светлые льняные брюки и свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Рубашка выглядела белоснежной на фоне его загорелых рук и груди, светло-коричневый ремень на брюках подчеркивал красиво очерченные бедра. Он протянул руку деду, и на его запястье натянулись жилки. Мое сердце, отчаянно разрывавшее грудь, замерло, в ушах зазвенело. Я вскочила со стула и побежала на крыльцо. В сенях я мельком заглянула в зеркало. Пышные каштановые волосы в беспорядке были рассыпаны на плечах, щеки разрумянились от волнения, а большие черные глаза блестели. В моей голове пронеслась мысль, что я довольно привлекательна. Я откинула назад волосы и вышла на крыльцо.

Василий взглянул на меня и улыбнулся.

– Привет, – сказала я, поневоле залившись краской.

В присутствии деда и на глазах у бабушки я внезапно почувствовала себя неуютно рядом с Василием. Мне стало вдруг страшно, потом стыдно, и в то же мгновение я испытала чувство тайного превосходства и гордости. Этот взрослый и красивый молодой человек рядом со мной считался моим другом, лучшим другом, и я имела право разговаривать с ним, касаться его, говорить ему разные глупости, при этом не боясь потерять его. Я знала: он всегда будет рядом. Я подумала, что он – мой.

Раньше подобная мысль не была такой ясной, четкой. Я испытала противоречивые чувства. Может быть, их породила двухлетняя разлука? Или эта перемена в нем? А что, собственно, поменялось? Он изменился физически, в нем отчетливо проявились истинно мужские черты, он коротко подстриг свои кучерявые волосы, за счет чего визуально удлинилось его круглое лицо, сделавшись особенно привлекательным.

Разве раньше я не обращала внимания на его внешность? И я поняла, что нет. В моей голове не возникало мыслей подобного рода, я не замечала мужского начала в Васе, как и в Мите с Колей. Я росла в их окружении, играла в их игры, детский мозг не воспринимал различий. В пятнадцать лет я также не видела в них мужчин, они были слишком родными, слишком много времени я провела с ними, слишком детским был мой разум. И теперь, чувствуя учащенное сердцебиение в своей груди, я поняла, что изменились не только мальчики, но изменилась я сама.