– Сожгу-у, – протянул дед. – Неужто ж здесь жечь можно!

– А отчего ж нельзя-то? – развел руками сосед.

– От глупая твоя борода! Здесь ж кусты да забор деревянный!

– И шо з ними сделаться? – упирался сосед. – Ничого не будэ!

– Дурно-ой! Забирай к себе, кому говорят! У своего забора и жги.

– Не твоя земля, – заладил сосед, все повторяя свой единственный и, как ему казалось, убедительный довод, – не тебе тут решать!

– От скотина! – махнул рукой дед и направился к дому.

– От и иди-и!.. – крикнул ему вслед сосед, опираясь на грабли.

Дед зашел за калитку и через несколько секунд вернулся, везя перед собой телегу.

– Куды! – воскликнул сосед, увидев уверенно направляющегося к нему деда.

– Ах ты ж пес! – проговорил дед, подвозя телегу прямиком к краю овражка. – А ну-у!..

Здесь же была и жена соседа, женщина пышных форм и растерянного лица, и сама хозяйка дома, у которого находился этот овражек, где собирались или не собирались сжигать мусор, и мальчонка лет семи-восьми, должно быть внук соседа, задумчиво почесывающий свой затылок. И все уставились на деда, который, раздвигая кусты, спустился в овраг и, кряхтя, стал вытаскивать оттуда серые мешки, из которых торчали сухие ветки. Василий, стоявший позади меня, подбежал к нему.

Сосед этот, с которым без малого лет тридцать боролся дед, стоял позади него, не решаясь уже возразить больше. А дед, при помощи Василия водрузив мешки на телегу, направился прямо к дому соседа, перед которым зеленела чистая лужайка, и с кажущейся легкостью выбросил мешки у самой его калитки.

Овражек этот, некогда бывший шире, теперь сделался совсем маленьким, стыдливо прижавшись к самому деревянному высокому забору. Когда-то он был таким глубоким, что дно его едва просматривалось из-за густых ветвей деревьев, что росли на нем. Теперь же на дне его по весне, тихонько журча, бежал тонкий мутный ручеек, неся бывшие скрытыми под снегом бумажки и фантики, пустые бутылки, должные бы, по мнению бросавших их в него, исчезнуть там. Но фантики не только не исчезали, но предательски выносились этим самым ручейком на улицу ниже той, где жили мы. Так, с годами, овраг постепенно засыпали ветками, золой, мусором, и он уменьшался. И каждую весну дед и бабушка, вооруженные граблями, выходили и чистили его – овраг, находившийся в соседнем проулке.

И никого не волновало (ни саму хозяйку, под домом которой пролегал этот овраг, ни соседних жителей) то обстоятельство, что овраг засыпали мусором. Кто должен был убирать его? Куда он должен был деваться? Никто не знал. Никто и не думал о том, потому что каждую весну овраг был чист и снова был свободен для новой партии выражения дрянной человеческой сущности.

И сосед, побежавший к своей лужайке, искренне не понимал, что вызывало в дедушке такое негодование. Что было дурного в том, что в овраг, за кусты, было выброшено то, что мозолило глаза при свете дня? И теперь сосед этот, сопровождаемый причитаниями своей жены, что-то обиженно восклицал, сокрушаясь за свою чистую лужайку, которую исполосовал телегой дед.

А мальчонка жался к юбке бабушки, сверкая глазами на нашего деда. Он видел, как делают его бабушка с дедушкой и как, стало быть, нужно делать.

А хозяйка дома, ухватившаяся за свою калитку, равнодушно созерцала происходящее. Что толку, мол, ругаться – все равно кидать будут. А за забором и не видно ничего.

А потом все расходились по домам и за ужином, после вечерних новостей, начинали хаять страну, правительство, государство. Почему, мол, мы так плохо живем. В Швейцарии вон на велосипедах катаются, и дороги у них чистые, и пенсии большие. И никто не увидит той тонкой связи между этим маленьким овражком и своим государством и не объяснит сам себе причин собственного недовольства своею жизнью.

А ведь страна в общем – это совокупность маленьких государств в частности. А маленькое это государство есть дом, улица, на которой ты живешь, и порядок в нем. И оттого порядка нет, что хаос в головах. И нет смысла рассуждать о глобальных вещах, если с собственным маленьким государством разобраться не можем и понять и осознать не можем, что никто не обязан убирать, подтирать и подметать за нами и что не спрятать за кустами этого менталитета, непонятно откуда почерпнутого людьми.

– Мне идти надо, – сказал мне Василий, подходя ко мне и теребя за ухом котенка, задремавшего на моих руках.

– Так скоро? – спросила я, и сердце мое сжала тоска.

– Если бы только была моя воля… – сказал Василий, но тут мимо нас прошел дед, везя телегу обратно, и Василий уже больше не смотрел на меня, а обратил свой взор на деда.

– От паразит! – шипел дед, не обращая внимания на возгласы, которые ему в спину бросал сосед со своей женой, и, похлопав Василия по плечу, сказал: – Спасибо, Василь! От паразит…

И Вася ушел, оставив меня посреди улицы с котенком на руках.

Меня разбудило глухое постукивание по стеклу. Сначала я подумала, что снова начинается дождь. Посмотрела на часы – без двух минут семь. Желтые лучи утреннего солнца играли на занавесках, ветви яблони за окном были неподвижны, и только листва нетерпеливо вздрагивала от сонного дыхания ветра. Бонус, свернувшись комочком, тихо посапывал под моей рукой.

И снова стук. Теперь он доносился со стороны сеней. Я встала, прошла в проходную, подошла к окну и отдернула занавеску, однако за окном я никого не увидела. Тогда я вышла на крыльцо.

Восходящее солнце отбрасывало длинные полосы света на резные перила и лестницу. У самого порога лежал букет полевых цветов и сложенный пополам лист бумаги. Я оглянулась – никого.

Я подняла цветы и записку и зашла обратно в дом. Вернувшись в свою комнату, я забралась с ногами на кровать и, посадив проснувшегося и широко позевавшего Бонуса к себе на колени, развернула листок. На нем прыгающим, размашистым, незнакомым почерком было написано стихотворение:

Спит земля, укрытая туманом,

Дремлют горы, обнажив хребты,

Слезы рос горят багрянцем алым

Теплого дыхания зари.

Море бережно ласкает пустой берег,

Заглушая первый щебет дня;

Ветер теребит верхушки елей –

Ветер, так похожий на меня.

Я едва касался своей жизни.

Наугад бредя по пустоте,

Я уверенно ступал по краю бездны,

Ища луч света в полной темноте.

Явление твое необъяснимо…

Ты словно дождь в полуденном жару,

Животворящий свет и воздух, что игриво

Ласкает сердце, утомленное в чаду.

Чад этот полон безымянных

Имен, которых память не хранит.

Воспоминанья пусты: их обманом

Движенье сердца не запечатлит.

Явление твое необъяснимо…

Игрою света, ласковой зарей

Ты появилась в небосводе мира,

Горя в нем путеводною звездой.

Сойди на землю, друг мой, дай коснуться

Твоих волос, что пышною рекой

Бегут туда, где сон неторопливо

В объятиях сжимает твой покой!

Моя любовь к тебе необъяснима,

Мое томленье сердца мне мило,

Души движение моей нетерпеливо

В груди клокочет бурною волной.

Горит багрянцем алого рассвета

Дыханье пробудившейся земли,

А на востоке в ярком круге света

Зажглась звезда, в которой воплотилась ты…[3]

Невероятно. Отрадно. Восторженно! Я несколько раз перечитала строки эти, и с каждым разом сердце мое билось все сильнее. Я взяла цветы, поднесла их к лицу и глубоко вдохнула их свежий аромат, пропитанный горным воздухом и соленым бризом моря.

– Нас любят, Бонус! – прошептала я, взяла в руки возмущенно запищавшего котенка и крепко прижала его к себе. – Нас любят!