– Это она сама тебе сказала?

– Да это видно невооруженным глазом! К ней обращаешься, а она так отвечает, как будто одолжение делает.

– Может быть, она со всеми так разговаривает?

– Как бы не так! Девушка, – Виктория исподлобья взглянула на продавщицу, – я же сказала: без газа.

– Вы не говорили, – ответила продавщица, угрюмо посмотрев на Викторию.

– Ну, значит, вам нужен слуховой аппарат, – вздохнула Виктория.

Продавщица бросила на Викторию осуждающий взгляд и рывком поменяла бутылку. Расплатившись, мы вышли из магазина.

– Люди удивляют, – сказала Виктория, покачав головой. – Хотя пора бы, наверное, уже привыкнуть.

– Да продавцы все такие, – тихо отозвалась я, смутившись резкому тону Виктории.

– Ах, это… Я уже внимания не обращаю. Я имела в виду эту Лену. Я не понимаю, почему все ее считают такой хорошей. Потому что она молчит?

– Я знаю ее не слишком хорошо, не могу сказать, – ответила я.

– Она раньше и не гуляла с нами. А тут Вася один раз ее пригласил, и она привязалась. Неужели не чувствует человек, что он здесь в принципе лишний?

– Вася же ее все-таки пригласил? – сказала я.

– Да что парни, – махнула рукой Виктория. – Мне кажется, им вообще все равно. У них принцип: чем больше народа, тем лучше.

– Может быть, – пожала плечами я.

– Хорошо, что ты приехала, – лицо Виктории озарила ясная, как солнышко, улыбка, – а то я думала, что пропала.

Внезапно разыгравшаяся откровенность Виктории подталкивала меня задать один вопрос, который на протяжении всего дня крутился в моей голове. Я знала, что лезть в чужую личную жизнь не тактично. А момент был самый подходящий…

– А как же Вадим? – как бы невзначай наконец спросила я. – Мне кажется, он бы тебя одну не оставил.

– Вадим? – Виктория улыбнулась еще шире. – Да, он очень хороший. Про него многое говорят, но это все сплетни. Про меня тоже сочиняют разные истории. Людей очень интересует личная жизнь других, особенно когда своя в упадке. А что-нибудь дорисовать и разукрасить – это они вообще считают своим долгом. – Выдержав паузу, она добавила: – Когда-то мы пытались завязать отношения, но у нас ничего не вышло, и мы остались очень хорошими друзьями.

– Понятно, – тихо сказала я, едва расслышав собственный голос за частым стуком гулко бьющегося в висках сердца.

– Он кажется открытым, но на самом деле неприступный, как скала. Этим он мне и понравился, – задумчиво сказала Виктория, крутя в руках пачку сигарет.

– Ты мне тоже сначала показалась неприступной, – откровенно призналась я, – а на деле все оказалось по-другому.

– Почему-то у людей часто складывается ложное мнение обо мне, – пожала плечами Виктория, – хотя я не сделала никому ничего плохого.

– Может быть, ты просто не сразу идешь на контакт, – предположила я.

– Ну да, я избирательна в общении. Знаешь, жизнь научила меня не рассказывать каждому, кто я есть. Насколько бы глуп человек ни был, у него всегда хватает ума быстро найти в другом слабые места и начать бить именно туда.

– В этом что-то есть… – задумалась я.

– В этом есть сущность людей. Мне, в принципе, не важно, что обо мне говорят. Я никогда не буду там, где меня не хотят.

– Так можно остаться одной.

– Лучше быть одной, чем находиться рядом с людьми, которые тебя ненавидят.

Пока нас не было, игра началась снова. Группа хихикающих девочек исчезла. На их месте я увидела Василия, а рядом с ним Лену. Он ей что-то говорил, время от времени оборачиваясь к ней. Виктория, взглянув на них, предложила мне присесть на свободную лавку, находящуюся в противоположном конце площадки.

Нежные пурпурные облака бархатным ковром медленно покрывали широкое небо. Заходящее солнце уже скрылось за верхушками деревьев, словно торопясь поскорее спрятать свои золотые языки за широкой спиной Аю-Дага. Я запрокинула голову и посмотрела на небо, по которому с криком пролетели чайки. Со стороны моря дул свежий ветерок. Мне вдруг стало зябко, и я поежилась.

Виктория молча сидела рядом, временами что-то тихо говоря про игру и крутя в длинных пальцах шуршащую пачку сигарет.

Похожее небо я видела в один из теплых майских вечеров 2005 года. Мы с подружкой сидели недалеко от Невского проспекта, свесив ноги с широкой перекладины на мостовой, облизывая стаканчики с мороженым и глядя на переливчатую водную гладь.

– Мама рассказывала, что моя прабабушка во время войны работала радисткой, – сказала подружка, откусывая вафельный стаканчик, из которого на пальцы потекло растаявшее ванильное мороженое, – а прадед был летчиком. Он разбился на самолете. Так и не узнал, что у него родился сын.

– А мне папа рассказывал, что мой прадед был взят в плен и приговорен к расстрелу, – через некоторое время сказала я, – и жизнь прабабушки стала под угрозой, потому что она якобы была женой еврея. Но все было не так. Это случилось из-за ошибки в фамилии польского происхождения. Чтобы спастись, ей нужно было с ним развестись.

– И она развелась? – спросила подружка, болтая ногами.

– Нет.

– Его расстреляли?

– Нет. Он освободился, прошел всю войну до Берлина и даже был награжден медалью Героя Советского Союза.

Мы сидели, глядя на мирные, переливающиеся бледными цветами сумерек воды, шелестящие под нашими ногами, и говорили о войне. В честь празднования шестидесятилетия Победы в школе нам задали написать сочинение, посвященное Великой Отечественной войне. Тема разговора пришла сама и поглотила меня с головой. Мы жили в городе, где каждый камень мостовой помнил голод, страдание, смерть. Отполированный временем, стертый историей, он отдавал холодом, проникающим через босые пятки. Безучастный, серый, он навевал воспоминания, которых не было, воспоминания, которые передаются нам с молоком матери, – воспоминания наших предков. Воображение рисовало смятые черно-белые картинки чумазых, изголодавшихся лиц, глаз, сухих, безжизненных, умерщвленных, и опустошенных, одиноких душ, в которых теплилась трепещущим комочком вера. Людская масса сливалась воедино и шла твердой, истощенной стеной, грудью защищая то, во что верила, – будущее. Была одна Родина, одна вера, один Бог, который жил в сердцах людей. И не было границ, национальностей и культур. Было единение и была Победа.

Мы сидели, вспоминая то, что стало словами. Прошлое раскрыло перед нами свою пасть, низвергая на свет стоны истории, омывшей кровью наше будущее.

Но в людских головах никак не может прижиться мысль о том, что не национальность предписывает человеку образ действий. Мы отличаемся друг от друга не принадлежностью к той или иной культуре, цвету волос или предпочтению в музыке, а сознанием, которое определяет наше поведение.

Через два дня оборванный мальчишка, пробегая мимо меня по школьному коридору, дернул меня за волосы и громко крикнул: «Жидовка!» Так я впервые столкнулась с предательством, порожденным глупостью.

Виктория озвучила то, чему я сама не могла дать определение. «Жизнь научила меня не рассказывать каждому, кто я есть». Люди с какой-то пугающей беспечностью относятся к словам, брошенным ими в лицо и попадающим в самые сокровенные уголки чужой души. Оскорбление было нанесено не мне, нет. Меня не оскорбляло само слово «жидовка» – еврейской крови во мне было ровно столько же, сколько японской. Это слово, с пренебрежением брошенное бестолковым мальчишкой, ставшим невольным участником клеветы и извращения мысли, относилось не ко мне. Оно улетело в прошлое и попало в чистое и верное сердце моих предков. Самое непростительное оскорбление, которое может получить человек в своей жизни, – это оскорбление, нанесенное его родителям, будь оно прямым или косвенным.

В словах Виктории я обнаружила отражение собственных мыслей, и это привлекало меня.

Резкий порыв ветра ударил в меня, смахнув с плеч мои волосы. А вместе с потоком холодного воздуха прилетел звонкий девичий смех, неожиданно вонзившийся в сердце.

Мы ехали уже около получаса. Солнце поднималось все выше, обжигая верхушки деревьев. Знойный ветер бил в лобовое стекло, в салоне автомобиля свистели неистовые потоки воздуха. Свободная трасса и волнующие виды были нашими верными спутниками.