Но этого еще не знала я.

Я распахнула широкое окно комнаты. По карнизу громче застучали последние капли недавно пролившегося дождя, и свежий, прохладный порыв воздуха ворвался в комнату. Пряно пахло землей. Ветви яблони под окном сгибались под тяжестью мокрых листьев. Тучи постепенно рассеивались, и сквозь редеющие облака проглядывало солнце.

Я залезла на широкий подоконник и глубоко вдохнула свежесть утра. Я проснулась с первыми петухами, когда еще серая дымка тумана предвещала рассвет, и долго лежала в свежей, душистой постели и смотрела на яблоню, раскачивающуюся за окном. Потом мерно забарабанило по карнизу, и очертания яблони поблекли, окутанные пеленой дождя.

Накануне случилось что-то совершенно новое и необычное для меня, заставившее сердце отчаянно биться по пробуждении. Был разговор, какого никогда еще не было в моей жизни, было чувство, какого еще не знало мое сердце, и было желание, какого еще не испытывала моя душа. И теперь я сидела на подоконнике в белой ночной рубашке, подогнув под себя ноги, и, не в силах уснуть, ждала наступления утра.

Два чувства, подгоняемые разными мыслями, боролись во мне. Одно чувство – чувство радости – вызывали воспоминание о вчерашнем дне, о Вадиме, который открылся мне с совершенно неожиданной стороны, и тот душевный подъем, который я испытывала теперь, думая о нем. И чувство это, приводившее меня в состояние некой эйфории, перебивалось иным, более приземленным и неприятным, – чувством раздражения.

Василий не появлялся, и я проснулась с твердым намерением увидеться с ним. Мне хотелось поделиться с ним своим открытием, рассказать, как он заблуждался, переубедить его. Василий казался мне теперь одиноким, отстраненным в своем уединении, более того – скучным. Я была почти уверена в том, что он никуда не уезжал из поселка, а был здесь и отказался тогда прийти к Коле только потому, что посчитал неуместным и неинтересным для себя наше ребячество.

Но я не успела собраться, чтобы пойти к нему, когда мама крикнула с крыльца, что пришел Вася.

Он стоял, прислонившись к деревянным перилам и держа что-то на руках. Я вышла на крыльцо, приготовившись высказаться, однако всякая запальчивость оставила меня, когда я увидела его.

При виде него в моей груди вновь что-то затрепетало, и я замерла на месте, потому что мое сердце забилось так, что подогнулись колени. Я ухватилась за поручень и уставилась на Василия.

В его крепких загорелых руках тихонько попискивал белый пушистый комочек. Маленький котенок, водя розовым приплюснутым носиком, пытался поднять головку, удерживая равновесие. На лице Василия сияла улыбка.

– Откуда?.. – выдохнула я и подошла вплотную к Василию.

Всякое раздражение мгновенно улетучилось, не оставив за собой и тени. На меня смотрели родные темные глаза, а две маленькие родинки под губой весело приплясывали.

– Кошка окотилась, – ответил Василий, поддерживая котенка. – Отец утопит. Я подумал, может, возьмешь?

Котенок отчаянно пищал, раскрывая свой маленький розовый ротик с крошечными зубками. Я взяла его на руки. Котенок уткнулся своими белыми мягкими лапками в мою грудь. Я помедлила.

– Как его назовем? – наконец спросила я, поддерживая маленькие упирающиеся лапки и поднимая глаза на Василия.

Василий улыбнулся еще шире.

– Я называл его Бонусом, – он пожал плечами. – Он был самым маленьким. Может быть, ты придумаешь ему новое имя.

– Нет, – сказала я, – пусть его зовут Бонусом.

Я налила в блюдце молоко, и котенок, шатаясь, подполз к нему и с жадностью стал лакать.

Василий присел на корточки рядом с котенком. Пушистая спинка котенка топорщилась и вздрагивала от напряжения, маленькое тельце пошатывалось.

Внезапно меня охватило сильное чувство стыда, и я не знала от чего: то ли от того, что я нелестно думала о Василии, то ли от того, что я ожидала от него то, чего ожидать было нельзя. И я стояла, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы рук, пытаясь подобрать слова, чтобы что-нибудь сказать, но мыслей в голове не было совершенно. И в то же время мне было радостно от того, что он все-таки пришел, и пришел как раньше, по-свойски, и что теперь будет у меня этот котенок, спасенный им. Правда, в тот момент я еще не думала о том, как я сообщу маме новость о новом жильце, но этот вопрос беспокоил бы меня в ту минуту меньше всего.

Я не знала, что испытал Василий тогда, на мысе, и понял ли он мой порыв и ощутил ли перемену во мне, но теперь он держался спокойно, благодушно. Я уже забыла и об откровении Вадима, и о том, что хотела рассказать Василию о нем, переубедить его. В тот момент Василий мне казался правым во всем, родным. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Мне казалось, что, если я его отпущу, он уже не вернется. Я подсознательно боялась повторения тех трех долгих дней, когда я ждала, впервые в жизни ждала звонка и в то же время знала, что его не будет. Что подсказывало мне это тогда? Ничего не было, ничего… И даже если воспоминание о Лазурном мысе не занимало мыслей Василия так, как занимало мои, то что могло объяснить его явную отстраненность? Прошла неделя со дня моего приезда сюда, и осталось две недели – две жалких, коротких недели – до моего отъезда. И он не находил или, что было обиднее всего, не хотел найти времени для меня – хотя бы часа, чтобы увидеть меня, поговорить со мной. И пусть горячо любимые образы Димы и Коленьки остались в памяти, и крепкая дружба наша была теперь только приятельством, с Васей все обстояло иначе. Я с нетерпением ждала этого лета, ждала встречи с ним, и теперь мое сердце сжимало разочарование. И с каждым днем странное едкое предчувствие посещало меня все чаще – предчувствие расставания…

Василий был рядом – он был сейчас, здесь, но, казалось, был далеко. Мне хотелось коснуться его, но я не могла. Вдруг он, словно прочитав мои мысли, неожиданно обернулся и посмотрел на меня, и я быстро опустила глаза, дабы не встретиться с ним взглядом.

Внезапно с улицы донеслись громкие голоса и послышалось какое-то движение. Через несколько мгновений со стороны сада вышла обеспокоенная поднявшимся шумом бабушка в высоких резиновых перчатках. Вот калитка распахнулась, и бодрым, раздраженным шагом вошел дед, держа в руках косу.

– Ай-я-яй, – приговаривал он, и между его нахмуренными бровями вырисовывалась суровая морщинка, – что творит, паразит!

С улицы еще доносились чьи-то голоса и крики.

– Петь, что случилось? – стягивая с рук перчатки, озабоченно спросила бабушка.

– От паразит! – только вздыхал дед и, поставив косу, энергично вышел на усыпанную щебенкой улицу.

Переглянувшись с Василием, мы вышли вслед за бабушкой за калитку.

В соседнем проулке собралось человек пять. Там, рядом с домом, прямо под забором, пролегал небольшой овражек, скрытый от глаз и дороги кустами. На перекрестке, у самого этого овражка, стояли люди и громко переговаривались. Особенно громко говорил дед, разъясняя что-то мужчине лет шестидесяти пяти, понуро опустившему свои плечи под напором упрямо выставленной дедом вперед груди.

– Эх ты ж пес, что ж ты делаешь! – донесся до нас голос дедушки. – Ай-я-яй!

– Твоя земля шоль? – слабым, сиплым голосом отвечал сосед.

– Да как бы и не моя, можно ль? Э-эй…

– Да шо ты, не тоби ж в огород кидаю! – махнув рукой, откликался сосед. – Уберуть.

– Да кто ж уберет-то?

– Мусоровоз.

– Мусорово-о-оз! – протянул дед, качая головой. – Разве ж мусоровоз ездит сюда!

– А то не ездить! – хрипел сосед.

– Именно, что не ездит. И как положил ты его, так и будет лежать! – Дед указывал твердой рукой на груду веток и что-то белеющее у самого края овражка. – Ай-я-яй, вот бестолочь-то!..

– Ты шо обзываесся? – обиженно прохрипел сосед, распрямляя плечи.

– Эй-ей, обзываесся! Своими именами называю. Увози давай!

– Куда увозить-то?

– Да куда хошь, только чтоб этого не было здесь! Машину нанимай.

– Да шо ты, Петро, – махнул рукой сосед. – Сожгу!