Но прошлое его пугало меня и он, бывший в нем, не соответствовал моим представлениям о том, кем должен быть тот, кто станет моей первой любовью. Вадим был красивым и рассудительным молодым человеком, обладающим харизмой и привлекающим внимание окружающих. О нем говорили, его знали, его обсуждали. Но увлечься им, впустить его в свое сердце означало стать одной из тех, кем увлекался он. А я не была готова к подобному увлечению. Мне хотелось быть первой, единственной, а не «одной из…» Противна мне была мысль, что глаза эти смотрели на кого-то точно так же, как смотрели теперь на меня, что руки эти любовно касались чужих рук, а губы целовали другие губы. Позволив ему назвать меня своей, я словно поставила бы на себе клеймо, зная, что когда-нибудь я точно так же, как и многие другие, кого он любил, назовусь бывшей, и мысль о том приводила меня в ужас.

Но все это я обдумывала уже после, а пока я просто ехала вперед, прикладывая все свои силы, чтобы выкрутить руль. Я ощущала крепкие руки Вадима на своих плечах, чувствовала его запах, его тепло. Но чувства эти не оставляли следов: они набегали на меня, подобно прибою, а струны души продолжали наигрывать свою мелодию…

Бонус потерялся. В доме его не было, блюдце из-под молока было пусто. Я обыскала весь сад – никого. Глаза мои медленно наполнялись слезами.

Все утро я провела с Вадимом, катаясь по побережью на байке, и вот, когда солнце позолотило верхушки деревьев, клонясь к закату, Бонус исчез. Я искала его под кроватями, в отчаянии выдвигала ящики комода. Я искала под каждым деревом, в зелени розария и дедушкиной капусте.

Все впустую.

И тогда я села на плетеную скамейку в саду и заплакала. Слезы струились по моим щекам. Бонус ушел от меня, а вместе с ним не было теперь и Василия.

Прошла почти неделя с того дня, когда он приходил ко мне. Дни эти, блестящие, яркие, я провела в компании Вадима. Мы ездили на байке, смотрели закаты и говорили, говорили, говорили…

И в дни эти с самого утра я ждала наступления вечера, чтобы вновь почувствовать себя нужной, желанной. Василий несколько раз звонил мне, но на звонки я не отвечала – я не знала, что сказать ему. Он еще не знал о том, в чьей компании я провожу время, и, возможно, я в некоторой степени боялась этим известием обидеть его или, быть может, унизить себя в его глазах. Никто не знал о наших вечерах: ни Дима, ни Коленька, не знал никто и из друзей Вадима. Был вкус в этих тайных и безобидных побегах из поселка, в скорости, с которой байк рассекал шоссе, в знакомстве друг с другом.

Есть ли что-то более увлекательное в жизни, чем познание мира незнакомого человека? Знакомясь и узнавая друг друга, мы проникаем в тайны одной из миллиардов судеб, наполненной событиями, мыслями, чувствами, причинами и следствиями, суждениями и размышлениями. И незнакомая жизнь эта – целый мир, в котором есть свои города, люди, низвергаются вулканы, проливаются дожди, бывает пасмурно, солнечно, тепло и холодно, и нет ничего увлекательнее путешествия в этот мир, билет в который – знакомство.

И я окунулась в этот мир, и реальность совершенно выпала из моей головы. Я пребывала в крайнем возбуждении от предвкушения скорой встречи, я ждала, когда на улице покажется черный бок байка, и тогда бежала через сад, взбиралась на седло позади Вадима, и мы неслись вслед тонущему солнцу.

Сначала я была уверена, что не влюблена в него. Мне просто были интересны и необычны эти вечера, лестно внимание Вадима, букеты полевых цветов, которые он привозил мне. Он говорил мне, что со мной он становится другим, он становится лучше, и я верила ему. Возрождение этого человека происходило на моих глазах.

Он был добр, заботлив, и мне казалось, что душа его, словно бутон, раскрывается под воздействием размышлений, которые я поддерживала в нем. Мы говорили о людях, о действиях, о красоте. Суждения его были здравы, но временами эгоистичны. И тогда проскальзывало в нем что-то, что напоминало мне прежнего Вадима, которого я привыкла видеть, – самоуверенного, резкого, закрытого человека.

Однажды вечером, когда мы вернулись из одной такой поездки, замок на моем шлеме заклинило, и я не могла расстегнуть его. Тогда Вадим подошел ко мне. Снимая шлем, я увидела в его глазах то, что давно ожидала и подсознательно боялась увидеть, – искру страсти. И тогда я опустила глаза, сделав вид, что ничего не заметила, забрала цветы и хотела уйти, когда Вадим остановил меня. Сердце мое испуганно забилось.

– Маша, – тихо произнес он, – я могу поцеловать тебя?

Холод пробежал по моей спине. Вопрос этот странно кольнул меня. Сначала я хотела отшутиться, сказав что-то вроде «Нельзя тем, кто спрашивает», – но потом представила, как губы его касаются моих, как руки обнимают меня, и все тело мое воспротивилось этому. Я не могла найти объяснения своей реакции, все было будто на уровне инстинктов. Передо мной стоял красивый, харизматичный молодой человек, который был интересен мне и который привлекал меня, но предвкушение его поцелуев хранило отпечаток его прошлого. Его глаза будто поглотили мои, так что я стояла и, казалось, вечность смотрела в них. Наконец я мягко отстранилась, покачала головой и убежала в дом.

Я боялась, что в следующий раз Вадим повторит попытку, но он будто забыл о том вечере, и общение с ним вновь стало беззаботным.

И вот теперь мне вдруг стало ужасно тоскливо. Все эти дни я не вспоминала Василия, а теперь исчез Бонус, и мне хотелось, чтобы меня пожалели. Я, словно обиженный ребенок, сидела в саду и всем сердцем желала, чтобы вот сейчас раскрылась калитка, зашел Вася и как в детстве обнял меня и сказал, что все будет хорошо. Когда Вася говорил так, я знала, что именно так все и будет, и иначе и быть не может, ведь это сказал Вася, мой Вася. Но калитка была недвижима, улица пуста, и я заплакала еще сильнее.

Улица!

Бонус мог уйти через щели в заборе на улицу…

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и вышла за калитку.

Быстро темнело. Я подумала, что если до захода солнца я не найду Бонуса, то я не найду его уже никогда.

– Бонус, где же ты, Бонус… – шептала я, словно котенок мог услышать и понять меня. – Бонус! Зачем…

Я встала посреди дороги, прислушиваясь в надежде услышать писк. Тишина. Даже цикады предательски затихли. Ветер едва шевелил верхушки деревьев, не долетая до земли. День угасал, природа замерла в ожидании. Я не знала, куда мне идти. Мой взгляд упал на овражек, из которого торчал небольшой пучок сухих веток, – сосед все-таки не смог удержаться от искушения.

Я пошла вдоль улицы по направлению к Аю-Дагу. В окнах некоторых домов уже загорался свет, улица была пуста. Сады безмолвно темнели за заборами, и даже собака, которая каждый вечер оглашала своим лаем окрестности, не нарушала тишины. Отчаяние сковывало мое сердце, грудь сжимала тоска. Мне доверили спасенную жизнь, а я так безрассудно ее потеряла! Я корила себя за то, что не закрыла котенка в одной из комнат, когда уезжала. Следить за ним было некому – дедушка и бабушка весь день проводили за делами в саду, а мама помогала им, и котенок, воспользовавшись распахнутыми настежь дверями дома, отправился в большой мир наивным своим носом искать приключения. Я даже не помнила о нем в те минуты, когда собиралась, – так была увлечена собственными мыслями.

Я почти дошла до конца улицы, когда, украдкой оглянувшись назад, увидела в свете заката силуэт человека. Знакомым шагом он направлялся ко мне, скрестив на груди руки.

– Вася… – прошептала я и почти бегом бросилась к нему. – Вася!

Именно он был так нужен мне в ту минуту! И он, словно почувствовав, что я нуждаюсь в нем, пришел ко мне. Пришел, несмотря на мое невнимание к нему, несмотря на мое безрассудное поведение.

Он медленно приближался; вот я уже видела его лицо – его серьезное, красивое лицо, – чуть раскосые глаза, две родинки под родными губами. Вот я уже стояла рядом с ним, раскаиваясь в своей потере и ища в его глазах сочувствие. Но глаза его были темны, и я видела в них только желтые блики зажигающихся фонарей.