Я вспомнила все, что он говорил мне, все, в чем глубоко раскаивался, и я чувствовала обиду и сожаление от того, что все слова его, все раскаяние перекрыла ложь. Обида, горечь, сожаление и сладостные воспоминания о наших первых днях наполняли меня.
Запечатывая конверт, я еще раз перечитала письмо – отчаянный жест моей юной, пылкой души:
Пусть будет это маленькое небо,
Пусть будет этот город за стеной,
Пускай останутся проблемы света
И этот мир один в душе одной…
За леденящим холодом и зноем
Сокрыт пожар горящего огня,
А за словами, что в душе до боли,
Тот холод и метели декабря.
Не знать бы вас, а вы б меня не знали,
И не завидуя, так чисто, правдой жить.
От той судьбы мы счастья ожидали,
Не думая пытались говорить.
Куда идти и как нам раствориться
В немой толпе тех любопытных глаз?
Забыть бы все, да и самой забыться,
Не слушать хор опустошенных фраз.
Ты не оценишь этого порыва,
Ты не поймешь, что я хочу сказать,
И не увидишь ты того обрыва,
Который сотворил и что не передать…
Ты был всегда любим, тебе все милы,
Ты жил в какой-то праздной суете,
Не ощущал ты звук волшебной лиры –
Весь мир в однообразной пустоте.
А скольких губ прикосновенья ощущений
Ты испытал за свой короткий век?
Но сердца твоего спокойное биенье
Не сбил еще никто, никто – то человек!
Как мне тебе сказать, как дать услышать,
Что больно сделать – это так легко!
Нарушить мой покой и не расслышать,
Как сердце бьется где-то глубоко!..
С тобой мне нелегко, но без тебя мне хуже,
И это чувство сложно разобрать…
Словно ты босиком стоишь на стуже
И вдруг начнут водой всю обливать.
Тебе, возможно, кажется все проще,
И я вдруг стала той очередной,
Словно сосна одна в еловой роще:
Не та, так пусть получится с другой.
Возможно, мысли все мои тебе обидны,
И это ложь, что кажется порой,
От тебя нет тепла, не чувствую, не видно,
Как от метели, что метет весной.
Я не хочу кончать, – возможно, ты закончишь…
Возможно, оказалась неправа…
Слова «люблю» не скажешь, не захочешь,
А я не попрошу, ведь это все слова…
Пусть будет это маленькое небо,
Пусть будет этот город за стеной,
Пускай останутся проблемы света
И этот мир один в душе одной…[5]
Рано утром я бросила конверт в почтовый ящик Вадима.
Глава 22
В последние дни июля погода испортилась. Море штормило, катамараны покоились на гальке, у причала раскачивался на волнах пришвартованный прогулочный теплоход. Волны разбивались о волнорезы на тысячи брызг. Было пасмурно, и только к вечеру иногда проглядывало солнце. Небо, словно обиженный ребенок, хмурилось и грозило вот-вот расплакаться.
Полуостров погрузился в туман. С моря просматривались неясные очертания гор, покрытых пуховыми шапками облаков. Над горными речками и устланными густым зеленым мхом каменными валунами у русел клубился пар.
Занавески в доме раздувало ветром. Где-то в горах гремело. Еще десять минут назад солнечные лучи робко пробивались сквозь густые серые облака, и вот снова потемнело. Дождь забарабанил по крыше – сначала редко, а потом все чаще, пока не превратился в ровный, протяжный гул сотен капель. Из открытых окон тянуло свежим дождевым ароматом, наполненным аккордами хвои и мокрой земли. Косые капли дождя заливали наспех закрытые створки окон, а яблоня под окном прогибалась под ветром и словно кричала: «Еще! Еще!»
– Что ж тебе, горюшко, дома не сидится в такую погоду, – приговаривал дед, прислонившись к дверному косяку на крыльце и держа на ладонях притихшую пчелу.
Пчела развернула свои мокрые крылья и тихонько сидела на грубых, испещренных темными бороздами ладонях деда, пережидая дождь, а дед ласково ворковал над ней. Он был в саду, когда дождь настиг его, и капли стекали теперь по его счастливому загорелому лицу.
Сильный дождь скоро кончился. Краски, сначала ставшие как будто ярче, когда туча только накрыла побережье, теперь поблекли, словно смытые дождем. Сад стоял, будто опустошенный, а деревья прогнулись под тяжестью мокрых листьев.
И снова стало проглядывать солнце. Пчела, оставленная дедом на деревянной скамейке, обсушила свои крылышки и улетела, гонимая единственно заложенным в нее инстинктом – непосильным трудом своим запасаться сладким лакомством на зиму.
Все вокруг ожило, зажужжало, зашевелилось. Деревья выпрямлялись, сад зазеленел, вьющиеся розы стали как будто ярче. А высоко в горах по-прежнему гремело – разрыдавшееся небо еще хмурилось.
Как сложно это – быть любимым, а потом вдруг резко перестать. Как трудно это – слушать самые искренние слова, которые по своей природе не терпят лицемерия и не переносят лжи, а потом наблюдать, как слова эти превращаются в едкий дым. Как горько это – собственноручно уничтожить все то, что по-настоящему ценно, стремиться подчинить себе, закупорить в ядовитой бутылке тщеславия, а потом сокрушаться и молить о том, чтоб вернулось все, как было.
Встретившись на следующий день с Вадимом, после того как я написала ему свое стихотворное письмо, я услышала от него вопрос:
– Откуда такие мысли?
И я не знала, что сказать ему. Он смотрел на меня, и во взгляде его что-то изменилось. И я знала, что больше не имело смысла что-то объяснять ему, ведь письмо мое было откровением моей души. Что я еще могла сказать? Что мне было еще добавить к тому, что было написано в порыве отчаяния, искренне, любовно? Я сказала все, что могла сказать, я сказала больше того, что имела сказать. Я ожидала, что мое откровение, мое признание в его необходимости растопит ту тонкую корку льда, которую я интуитивно чувствовала теперь. Острая, холодная, она искажала чувства, которые были направлены к нему. Он искал спасения, и я наконец открыла ему свое сердце и свою душу, чтобы он мог опереться на меня, найти во мне убежище для своих чистых мыслей и желаний. Но, приоткрыв дверь, я почувствовала только сквозняк.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
