– Эх, хозяйка, – глубоко вздохнул Василий и, к моему удивлению, широко улыбнулся моей бессвязной, слезной речи, – вот и доверяй тебе теперь…

– Ты улыбаешься? – удивленно прошептала я. – Как можно?..

В ответ Василий откинул край своей ветровки – и тут же показалась маленькая пушистая головка Бонуса с приплюснутым пуговкой носом.

Я вскрикнула от неожиданности.

– Как? Откуда? – восклицала я. – Где ты его нашел?

– Он заблудился в полыни, – сказал Василий.

Котенок тихо сидел в руках Васи и моргал закрывающимися сонными глазами. Я взяла его на руки. Он тихонько пискнул и зацепился коготками за рукава моей кофты.

– Спасибо! Спасибо… – говорила я Василию.

Я поднялась на цыпочки и прильнула к его теплой груди, прислонилась к щеке, обвив рукой его шею. Кожа его пахла солнцем, от тела исходил жар. Я чувствовала на своей груди его тепло, пальцы мои касались его шеи, волос; я ощущала на своей шее его теплое дыхание. Щека его была шершавой, теплой, плечи – твердыми. На своей талии я почувствовала его руки, сначала бывшие на поясе, а потом медленно поднявшиеся к лопаткам. Его прикосновения будоражили и успокаивали меня одновременно, мне становилось безопасно и комфортно рядом с ним, и все, чего я хотела в тот момент, – это стоять вот так вечность, касаться его, дышать им. Мне нравился его запах – он обволакивал, умиротворял меня. Приятны были мне его руки, бывшие на моей спине и прижимавшие меня к твердой груди. Как я могла быть без него все эти дни? Как я могла избегать его? Как я могла довольствоваться обществом другого человека, принимать его внимание, когда был он?

Я закрыла глаза. Лицо мое ощущало его лицо. Я медленно повернула голову, упираясь кончиком носа в его щеку. Я видела, близко-близко, две маленькие черные родинки под губой. Я видела его губы и чувствовала легкий изгиб, который вел к уголкам этих губ. Рука моя соскользнула с его шеи и опустилась на его твердую грудь. Я ощущала, как под ней что-то отчаянно бьется…

Но вот его руки так же медленно оказались на моих плечах и мягко, но решительно отстранили меня. Я распахнула глаза и, растерянно посмотрев на Василия, встретила его внимательный и непреклонный взгляд. Котенок уперся лапками в мою грудь, и я вдруг почувствовала легкий укол острого коготка.

Я не ошиблась тем утром. Я не существовала для него. Он не любил меня. И если тогда я могла предположить, что он не понял меня, то теперь не понять меня было невозможно.

Я отстранилась от него – обида, уязвленное самолюбие и злость поднялись во мне. Он был первым мужчиной, в котором я не встретила симпатии и любви к себе, который не преклонялся перед моей красотой. Я желала его, я нуждалась в нем, но он не подпускал меня к себе.

Я не могла допустить, чтобы он подумал, будто я нуждаюсь в нем. Признать свое поражение я была не готова. Сначала я не нашла подходящих слов, которые можно было бы сказать ему, и хотела просто уйти, но потом подумала, что лучшим ответом на ту обиду, которая родилась во мне, будет безразличие к нему и его ревность, которую он может испытать, узнав, что я не принадлежу ему.

И тогда я повернулась к нему и прямо посмотрела на него:

– Наверное, лучше будет, если ты узнаешь кое-какую новость от меня, – я выделила последнее слово. – В последние дни я хорошо стала общаться с Вадимом, – сказала я и, помолчав, добавила: – Ты не знаешь его, совсем не знаешь.

– А ты знаешь? – спросил Василий, и меня неприятно ужалило то спокойствие, с которым он принял эту новость.

– Никто никого не знает, верно? – напомнила я ему его же слова. – Именно поэтому я прошу тебя не осуждать его.

– Я никогда никого не судил, – пожал плечами Василий.

– Я знаю, ты считаешь его легкомысленным человеком. Но, поверь, ты ошибаешься. Он умный парень. Это может показаться удивительным для тебя, но он… Он рассуждает здраво. И он уже не такой, каким был раньше. Он изменился.

– Люди так быстро не меняются, – покачал головой Василий.

– Значит, он был таким всегда.

– Ты хочешь, чтобы я согласился с тобой? – Лицо Василия скрывала темнота.

– Я знаю, что тебе неприятно мое общение с ним.

– Вовсе нет, – повел рукой Василий. – Я не стану ни соглашаться с тобой, ни переубеждать тебя. Люди не учатся на чужих ошибках – шишку набивают только собственные грабли.

Я ничего не ответила ему. Несколько мгновений мы стояли вот так, в полной теперь темноте, молча глядя друг на друга. Потом я крепче прижала к себе Бонуса и пошла домой.

Все стихло. Окно было открыто настежь, и в него заглядывало око бледной полной луны. Ночь стояла безветренная, спокойная. Яблоня под окном замерла, изредка вздрагивая, когда какая-нибудь ночная птица будила ее своим неловким движением. Темные горы дремали вдалеке, укрытые мягким покровом лесов, а вместо моря темнела бескрайняя пустая бездна.

Я лежала в постели. Дорожка лунного света стелилась по деревянному полу. Бонус клубком свернулся в плетеной корзинке, которую отвела для него бабушка. Маленькие бока его мерно вздымались, лапки изредка дрожали – должно быть, пережитое путешествие рисовало в его кошачьем воображении красочные образы.

Я села на кровати и прислонилась к стене, обхватив руками колени. Тоска не покидала мое сердце. Я чувствовала себя бесконечно несчастной, покинутой. Все теперь казалось мне бессмысленным. Любовь Вадима внезапно потеряла свой блеск и былую прелесть – она теперь представлялась мне полнейшей нелепостью.

Твердый комок подступил к моему горлу, и я внезапно расплакалась, вздрагивая всем телом. Никого не осталось, думала я, никому не нужна… Я сидела так, глядя на лунный свет, что тонул в моих слезах.

Я не заметила, как дверь в комнату приоткрылась и белесый свет луны выхватил из темноты лицо бабушки.

– Маша… – прошептала бабушка, открывая дверь шире и заходя в комнату.

Я, словно затравленный зверек, вжавшись в свою ночную рубашку, сидела, прислонившись к стене, и смотрела на бабушку мутным взором. Во мне не было сил скрывать свое отчаяние и смятение, мне претило мое одиночество, и я была даже рада тому, что бабушка нашла меня тогда, когда я была потеряна для самой себя.

– Что случилось? – спросила меня бабушка, присаживаясь на край кровати. – Ты плачешь?

Я прильнула к ней и крепко обхватила ее за шею.

– О бабушка, – только выдохнула я, а тело мое сотрясли рыдания.

– Что случилось? – повторила свой вопрос бабушка и стала тихонько поглаживать меня по голове. – Девочка…

Она крепко обняла меня, рукой прижав мою голову к своей груди, и, словно убаюкивая, стала ритмично покачивать меня.

– Тише, тише, – шептала она, целуя меня в лоб.

Я успокаивалась. Бабушка продолжала прижимать меня к себе. Наконец я затихла.

Бабушка ничего не говорила больше, а только тихонько продолжала покачивать меня. Мерное покачивание это убаюкивало.

– Бабушка… – прошептала я и всхлипнула.

– М-м?

– Мне нужно что-то сказать тебе.

Я отстранилась и посмотрела в добрые глаза бабушки. Она ничего не сказала, а только снова обняла меня, укладывая на свои колени и поддерживая мою голову рукой.

– Бабушка, – шепотом сказала я, – что мне делать? Я так запуталась…

– Есть ли что-то, чего разрешить нельзя? – спросила бабушка, прижимаясь щекой к моему лбу.

– Я не знаю… Я ничего не знаю… О бабушка, почему так все сложно? Почему нас любят всегда не те?

– Как же не те? Разве могут быть не теми те, кто нас любит?

– Как же быть? И отпустить нельзя, и удержать…

– О ком ты говоришь, Маша?

– Да так, – вздохнула я, – просто говорю.

– Не горюй по тому, чего изменить не можешь.

– Как же понять, что можно изменить, а чего нельзя?

Бабушка наклонилась ко мне.

– А ты сделай несколько шагов и посмотри, меняется ли что-нибудь. А если нет, то и не делай больше. Значит, не от тебя зависит.

– Как бы не споткнуться… и не упасть.