Слова не имеют силы, не закрепленные действием. А действие, последовавшее затем, внесло в душу только смуту.

Вернувшись к палаткам, мы застали там разбуженных грозой ребят. Жаркое утреннее солнце обещало подсушить хворост ближе к полудню, а до того времени мы не могли даже вскипятить чайник. Море штормило, и, подойдя к краю обрыва, я увидела внизу береговую линию, застланную вынесенными бурей на берег морскими водорослями. Покататься на моторке или водном мотоцикле не было никакой возможности, так что вскоре мы собрались ехать домой.

С нами в машине по приглашению Василия ехала теперь Лена. Василий всю дорогу молчал, изредка только отвечая на вопросы Лены. У меня было неприятное чувство, будто мы с ним сказали или сделали что-то, чего делать никак нельзя было, и это тяготило теперь нас обоих.

Будучи подростком, я зачитывалась любовными романами и засматривалась романтическими фильмами, и у меня сложилось твердое убеждение, что мужчина должен добиваться женщину. Если же женщина не находит в мужчине ответного чувства, его надо забыть. Так я растолковала поведение Василия, поддавшись романтическим иллюзиям, что то утро должно было изменить его отношение ко мне. Но отношение его ко мне не только не изменилось в ожидаемую сторону, но и вовсе стало сдержанней.

Внезапным для меня было открытие в себе надежды на влюбленность со стороны Василия. Я не думала найти в себе такую страстность и полноту желания, что обнаружила утром. Мне хотелось касаться его, дышать им, но холодность и непоколебимость и даже испуг, с которыми он встретил мой немой порыв, не воспользовавшись им для изъявления ответного чувства, оскорбили и даже унизили меня. Теперь мысль о тех секундах наводила на меня ужас и стеснение. Я впервые не встретила положительного ответа и получила отказ. Мысль о том, что я могла не нравиться, приводила меня в смятение, и я искала объяснение в том, что сердце Василия уже было занято, что еще больше разжигало огонь в моей душе. Желание обрести то, что недоступно для нас, всегда сильнее желания обладать тем, что можно получить легко. Во мне словно проснулся охотник, добычей которого является чужое сердце. Но гордость моя была слишком сильна, а самолюбие уязвлено, так что моим первым порывом было отказаться от мысли добиться определенного внимания Василия к себе.

Я пробыла дома два дня, не отвечая на звонки Димы и Коли, либо говоря им, что занята и не могу встретиться с ними. На самом же деле я проводила время в саду, книга лежала нетронутой рядом на скамейке, а я наблюдала за тем, как дед возится с ульями на смежном участке, облаченный в специальный белый костюм, маску, высокие сапоги и перчатки.

В том году роёв было особенно много. Бывало, выйдешь на веранду, посмотришь в сад и видишь: вишня рядом с ульями черна от пчел. Тогда дед, бросая хлебать послеобеденный чай, быстро облачался в специальный костюм, а иногда и вовсе без него, в одной лицевой сетке бежал в сад и, залезая на стремянку, «стряхивал» рой в ящик. Во время роения пчелы дружелюбны, и единственная опасность роения состоит в том, что рой может в любой момент улететь, и тогда пчеловод теряет целую семью и, как следствие, полбидона мёда.

Теперь же пчелы мирно жужжали на бабушкиных цветах, а я, подперев голову рукой, наблюдала за ними, а в горле вот уже второй день стоял комок.

На следующий день после поездки на Лазурный мыс мне все время казалось, что мой телефон звонит. Я беспрестанно подходила к столу, руки сами тянулись к телефону, но панель уведомлений была пуста. После обеда телефон действительно зазвонил, так что у меня подкосились ноги. Я ждала, что Василий позвонит мне, как раньше. Но это был не он. От пережитого напряжения еще долго потом у меня тряслись холодные руки, а лицо горело от внезапно прихлынувшего к нему жара.

Я удивилась тому, в какое волнение меня привел телефонный звонок, и поняла, что, если бы это действительно звонил Василий, у меня пропал бы голос и я не смогла бы говорить с ним. Тогда, не теряя времени даром и не имея привычки истязать себя догадками и сомнениями, я решила взять инициативу в свои руки и позвонить ему. На том конце провода долго шли редкие и протяжные гудки, которые я почти не слышала за гулом отчаянно бьющегося сердца. Наконец я услышала голос и вздрогнула, чуть не отбросив в сторону телефон. Голос был женский и сообщал мне, что абонент не отвечает, и просил меня позвонить позднее. Тогда я набрала еще раз. Я не сделала ничего противозаконного, думала я, чтобы Василий опускался до игнорирования моих звонков.

Гудки слышались отчетливее, сердце постепенно успокаивалось. Прошло несколько мгновений, прежде чем на том конце провода что-то зашуршало и я услышала знакомый шелестящий голос, растворяющийся в шипении прибоя. Василий был на причале, развозил туристические группы. Голос у него был мягкий, даже, как мне показалось, веселый и был он лишен всякого ожидаемого напряжения. На мой вопрос о том, освободится ли он к вечеру, Василий ответил отрицательно, объяснив это началом недели и большим наплывом туристов, так что увидеться не получится, но он обещал позвонить, как только у него появится время или что-то изменится.

Наступил вечер, но ничего не изменилось. Раньше мне казалось, что, стоит мне позвонить, Вася в любой момент окажется рядом. И вот я позвонила, и спустя четыре часа ожидания я сидела на веранде, в одиночестве слушая треск цикад.

Внутренний голос говорил мне, что Василий не позвонит сегодня и едва ли позвонит завтра. Но я отгоняла от себя эти мысли. Я хотела, чтобы он пришел, я хотела увидеть его, говорить с ним, и потому я отчаянно, впервые в жизни так ждала телефонного звонка. Временами я задумывалась о том, что мы скажем друг другу. Будем болтать о всяких пустяках? Я знала, что как раньше уже не получится. Но о чем же тогда? Может быть, спросить его прямо? Может быть, он не понял меня? Возможно, во всем виновато мое разыгравшееся воображение и вовсе ничего не случилось? Тогда что же так разрывает грудь?..

На мою книгу села большая стрекоза, как будто с интересом уставившись своими огромными глазами на меня. Я вспомнила, как когда-то, будучи детьми, набегавшись по поселку, мы приходили сюда, в тень сада, и на этой самой скамейке сидели, болтая ногами, и уплетали горячие, только из печки, бабушкины вишневые пироги, запивая их прохладным молоком. И все нам было просто и понятно, для нас не существовало преград и препятствий, и самая большая трудность состояла в том, чтобы с верхней полки буфета достать припрятанные туда мамой конфеты.

Куда уходит из наших сердец детская беззаботность, что делает жизнь простой и понятной? Что приглушает восторг, притупляет радость, заставляя с каждым годом все чаще отчаиваться? Что приводит в уныние при любой неудаче? Детская наивность сменяется взрослым сомнением. Однажды наткнувшись на непонимание или подлость, порожденную глупостью, мы теряем веру, и в наши сердца закрадывается прочное недоверие. Почему бы не говорить все в лицо, всю правду как она есть, не терзать друг друга недомолвками, не обманывать, не говорить за спиной? Ведь все так просто было в детстве! Почему же теперь стало вдруг так трудно?..

Вечером, когда жара спала, мы все собрались перед крыльцом, расположившись на деревянных переносных скамейках. После семи часов вечера быстро темнело: солнце, словно потеряв опору, стремительно скатывалось за горизонт. В саду трещали цикады, вечер был свежий, прокаленная на горячем солнце земля дышала жаром. Со стороны огорода еще слышалось дедушкино кряхтенье – он заботливо поливал огурцы. Темнеющий сад замер в ожидании ночи, возле ульев еще ползали запоздавшие пчелы, ветра не было, и только в пестром пурпурном небе изредка бесшумно летали птицы. Острые очертания гор горбатыми изгибами выделялись на фоне оранжево-розового заката. Мир замирал, природа медленно погружалась в сон.

По вечерам мы часто сидели вот так. В сенях горел свет, и большие комары с тонкими длинными лапами бились о стекло крыльца. Из дома тянуло свежесваренным вареньем, бабушка в сенях еще гремела банками. Дед с громким вздохом садился на низкую скамейку напротив нас с мамой, закидывая через плечо влажное ручное полотенце.