По-другому обстояло дело с Василием, Колей и Димой. Мы вместе выросли, и они были как бы неизменным атрибутом моего пребывания в Крыму. Но именно Василия я воспринимала как часть себя – мы будто были единым целым, как сложенный пазл, и немыслимо было представить, что он может уйти из моей жизни. Это казалось нереальным. Я не воспринимала его как мужчину, и закравшееся на лодке смятение уже улетучилось, растворившись в глубине теплых серо-зеленых глаз.

Мысль о том, что Виктория может быть подружкой Вадима, неожиданно комом застряла в моем горле.

Почему я раньше не обращала на него внимания? Я редко мельком видела его, и даже в те редкие встречи он терял свой блеск, покрываясь в моем сознании пеленой предрассудков Василия. Надо же мне было быть такой слепой! Мало ли что было, – главное, что теперь он производил впечатление благопристойного, сильного молодого человека, красивого и живого.

Вспыхнувшее во мне раздражение от нежелания Василия говорить со мной о Вадиме стало постепенно угасать при мысли о поездке на мыс. Ох, главное, чтобы меня отпустила мама!

На какое-то мгновение я даже забыла, что иду не одна. Мысли настолько захватили меня, что я несколько раз моргнула, чтобы сбросить появившееся перед мысленным взором изображение Вадима на фоне палатки.

Василий молча шел рядом, бесстрастно глядя вперед. Я посмотрела на него. Как может он всегда оставаться таким спокойным? Даже будучи рассержен, он молча сдвигал брови и замыкался в себе. Как мог обладатель такого живого голоса в телефоне стать таким… замкнутым?

Меня внезапно посетила мысль, что мы были уже не теми Марусей и Васей, которые прощались друг с другом два года назад. Мы были уже не теми и, казалось, больше никогда не вернемся к прежним нам…

– Нужно сейчас поговорить с мамой, – прервала я затянувшееся молчание. – Она, может, и отпустит, а вот дед может отказать. Ехать очень далеко.

– Давай я поговорю с ними, – предложил Василий.

– Я даже не знаю…

– Я поговорю. Это будет правильно.

Было около двух часов дня, когда мы подходили к дому, а к нам навстречу вышел дед в белом костюме пасечника и сетке от пчел на голове.

– День до-обрый, – весело протянул он. – Жара-то какая! Марево!

– Да, Петр Матвеевич, – согласно кивнул Василий. – Но говорят, что к концу месяца похолодает.

– Это бы нам не помешало, – деловито сказал дед и, подняв вверх левую руку со вздернутым указательным пальцем, произнес: – Василий, а мёду должно быть больше тридцати фляг. Ага-а! Ты можешь себе это представить?

– Столько трудов, сколько вкладываете вы в пасеку, не каждому под силу! – с восхищением ответил Василий.

Под темной сеткой на лице деда я разглядела довольную улыбку.

– А как же! – согласился дед. – Они ведь всё понимают. Не будет для них условий – и продукта не будет. Они ведь труженики. Им помогать надо.

На крыльце появилась бабушка с широкой кастрюлей в руках. В кастрюле краснела крупная спелая клубника.

– Ах, вы пришли! – воскликнула она, увидев нас. – А мы как раз обедать собираемся. Заходите в дом.

– Спасибо за приглашение… – в голосе Василия звучало колебание.

– Бабушка, мы на минутку, – сказала я, услышав это сомнение и поддержав его. – Жарко, есть совсем не хочется.

– Никаких минуток! – Бабушка бросила на нас проницательный взгляд. – Поднимайтесь в дом, – упрямо кивнула она нам.

Я посмотрела на Василия и пожала плечами.

– Ничего не поделаешь, – улыбнулась я. – Придется остаться.

Мы поднялись по ступеням резного крыльца, из которого вела дверь в сени, занавешенная от мух белой сеткой, что раздувал сквозняк. Со стороны кухни доносился частый стук ножа о деревянную доску – мама что-то резала. Сладко пахло петрушкой и укропом. В доме было прохладно, двери везде были распахнуты, и сквозняк надувал светлые занавески на широких окнах. Из сеней направо шла дверь в кухню, с противоположной стороны – на широкую веранду, а прямо находился проходной зал, где стоял дубовый стол у окна, пять стульев, мягкий диван у стены, на которой висел ковер с изображением горы Ай-Петри. Из зала прямо вела дверь в светлую, в продолжение всего дня залитую солнцем просторную переднюю, из которой можно было попасть в три спальни; направо же шла дверь в кабинет, где стоял большой письменный стол, использовавшийся теперь для сушки ягод, стеллажи с книгами и старый диван начала двадцатого века.

В передней было три больших окна: два были расположены напротив входа и выходили в сад, и одно – сбоку. Из этого бокового окна просматривалась подъездная дорожка. Между окнами, у стены, стоял широкий старый деревянный комод, на котором восседал новенький телевизор, нелепо смотревшийся среди резной мебели прошлого столетия. У бокового окна стоял круглый стол, два мягких кресла прижимались к нему. Справа от стола, скрывая угол, стояло трюмо. У противоположной стены располагался темный шкаф с застекленными дверцами. В шкафу виднелись рамки со старыми фотографиями, книги и шкатулки. В комнате были две двери, ведущие в спальни, одна из которых была проходной и выводила к третьей.

Дом был просторный, светлый, минимально заставленный. Благодаря усилиям бабушки он сохранил особую энергетику и дух времени своего создания – начала двадцатого века. Его построил еще дед моей мамы. Поначалу в доме жили родители моего деда, позже он выполнял роль дачи, куда семья приезжала несколько раз в год из Петербурга. Теперь же мои дед и бабушка жили в нем постоянно.

Мы прошли на веранду, где в тени плетеного винограда располагался широкий круглый стол, накрытый белой скатертью. На столе стояла ваза с пышными садовыми розами, четыре белые супницы, плетеная корзинка с хлебом и ароматной выпечкой.

– Здравствуй, Вась, – с улыбкой сказала мама, заходя следом за нами с глубоким блюдом в руках. – Как поживаешь?

– Добрый день, – смуглое лицо Василия расплылось в улыбке. – Хорошо, спасибо. Я стал невольным участником семейного обеда…

– Да ну, что ты такое говоришь, – отмахнулась мама, ставя блюдо на стол. – У нас сегодня окрошка с домашним квасом. От такого обеда отказываться просто непозволительно!

Зашла бабушка с миской холодной клубники.

– Давайте-ка садитесь за стол, – с улыбкой сказала она.

Я обошла стол и села со стороны сада. Василия посадили напротив: он держался уверенно и свободно, но в его глазах я заметила волнение. Я невольно улыбнулась.

– Эх-хе-хе-хе-хе, – послышалось в сенях, и на веранду твердым шагом зашел дед. – Как у вас тут все краси-иво да наря-ядно, – рассмеялся он, разводя руками перед розами.

Ароматная окрошка, заправленная холодным квасом, приятно охладила желудок. Минут десять все молча ели, следуя поговорке, которую так часто повторял за обедом дед: «Когда я ем, я глух и нем». Мы с Василием изредка переглядывались. Он сдержанно, но с заметным аппетитом доедал свою порцию, отвечая мне улыбками.

В те минуты мы будто перенеслись на десять лет назад: дедушка смачно хлебал окрошку; бабушка, изящно держа в руках кусочек ржаного хлеба, заботливо пододвигала ему салфетку; мама со всем присущим ей вниманием была занята своей супницей, а Васины раскосые глаза улыбались мне с противоположного конца стола.

В детстве, случайно забегая домой, мы были обязательно пойманы бабушкой и приглашены на семейный обед. Коля и Митя, как правило, уходили домой, где их ждали мамы с накрытым столом. Вася же вырос в рабочей семье, родители на обед не приходили, и бабушка, зная, что мальчик останется один, всегда предлагала ему пообедать у нас и возражений не принимала.

Я смотрела на Василия и все больше утверждалась в мысли, что я ошиблась. Он не изменился – я просто отвыкла от него. Меня всегда окружали веселые, болтливые молодые люди, которые развлекали меня шутками и пустыми рассказами. В Василии же не было поверхностной беззаботности: он всегда был сдержан и немногословен. И нынешним утром, на пляже, меня невольно привлек все тот же оберточный блеск, который я безотчетно начала сравнивать с тем, что не имело кричащей обертки, но содержало в себе истинные ценности. Именно это нелепое сравнение вызвало во мне всплеск раздражения, словно я решала простое уравнение и у меня никак не получалось найти корень. Я поняла, что Василия ни с кем нельзя было сравнить, что он был отдельной единицей – моей единицей, – и не нужно было больше об этом забывать.