В детстве он до смеха был похож на цыганенка, разве что красной рубахи не носил: кучерявые волосы, темнокожий и темноглазый. Он не боялся моих слез, не пугался криков, не терялся, как двое других, от девчачьих выпадов. Все шрамы, что остались мне в память от детства, залечивались твердой рукой Василия, держащей подорожник и стаканчик с йодом. И вот мой Васенька – мой верный, преданный Васенька – стал другим. Я стояла и смотрела на незнакомого молодого человека с коротко подстриженными темными волосами, а он выходил из воды так, словно покидал свою стихию.

– Здравствуй, крошка! – Он крепко сжал меня в своих объятьях, затем вдруг взял за талию и поднял.

Я не ожидала этого действия и невольно вскрикнула. Василия нельзя было назвать красивым: он был невысокого роста, с широкими и крепкими плечами, но исходила от него волевая сила, подавлявшая всякое сопротивление, а в раскосых глазах отражалось яркое южное солнце.

– Ой, Вася, как ты изменился! – Я высвободилась из его цепких рук и кокетливо расправила складки намокшего платья.

– Изменился? – Василий положил свои ладони на мои плечи и обвел испытующим взглядом мое лицо. – Не рассказывай сказки. За два года люди не так уж сильно меняются.

– А ты все такой же скептик! – воскликнула я.

– Скептик? Неужели! Когда ты успела это уловить?

– Будто я тебя не знаю!

– Никто никого не знает, как ни печально…

– Вася… – Я подняла голову и снова заглянула в его живые глаза.

Его глаза превратились в две узкие темные щелочки. Я действительно скучала по нему. До того момента я не отдавала себе отчета в том, как сильно мне не хватало этого родного плеча, этого взгляда, этого голоса. Родного, бесконечно родного! Я искренне каждому человеку на земле желала иметь такого друга, какой был у меня. Он разделял мои интересы, мои мысли. Он распутывал мои проблемы и превращал их в ничтожно малые казусы.

Мы могли часами говорить с ним по телефону. Я без умолку болтала обо всем на свете, а он слушал меня. Он был немногословен, но каждое его слово имело смысл и было сказано к месту. Затем он ушел в армию, а я провела больше года в одной из школ Великобритании, и мы на время потеряли связь. Но вот, спустя два года, я снова вижу его – обладателя спокойного, мягкого голоса, что будто впитал в себя тихий шелест прибоя.

Мы пошли вдоль берега. Солнце было в зените. Море весело плескалось, ударяясь о камень и покрывая серебром брызг горные выступы. В противоположной стороне пляжа стояла коробка фургона, которую когда-то привез сюда отец Василия. Там хранились рыболовные снасти, запчасти от моторки, стояла железная кровать, уставленная картонными коробками, а при входе, под навесом, стоял небольшой столик с раскладным стульчиком. Я присела на этот стульчик; Василий вынес из фургона табурет и сел напротив. Мокрые брюки его прилипали к телу, выделялись мускулистые бедра. Былое мальчишество его полностью исчезло.

Подавшись вперед, он положил подбородок на ладонь и взглянул на меня. Я опустила глаза под его внимательным взглядом. Он тоже изучал меня.

Слишком долго мы не виделись, слишком много нужно было сказать и слишком трудно начать…

Мне было семь лет, играть в одиночестве надоело, и дедушка привел ко мне восьмилетнего Митю. Это был худой светловолосый мальчик. Он тут же притащил из дома круглые фишки и разложил их передо мной. Наша дружба началась с партии фишек на крыльце дедушкиного дома. Митя научил меня кидать фишки строго перпендикулярно полу, чтобы загаданные орел или решка честно выпадали у игрока. Я заразилась азартом, фишки бились о ковровую дорожку, вылетали картинки с причудливыми изображениями динозавров и машинок. Мы спорили, я жульничала, наклоняя фишки так, чтобы выпадали нужные изображения. Когда мой секрет был раскрыт, Митя сказал, что это нечестно и я играю не по правилам. Я отрицала, утверждая и на спор доказывая, что он не прав. И, чтобы нас рассудить, Митя привел Колю.

Коле было девять лет, он был серьезным и рассудительным, сперва даже показался мне занудным. Он сел на верхнюю ступеньку лестницы, нахмурил брови и начал внимательно наблюдать за игрой. Игра пошла с большим задором: я никак не могла уступить заносчивому Мите и при первом же знакомстве упасть в глазах взрослого Коли. Я зажала в ладошке фишки, потом взяла их большим и среднем пальцами за круглые края, согнула пальцы так, чтобы фишки оказалась как можно ближе к ладони, и, прежде чем кинуть, указательным пальцем чуть заметно наклонила фишки. Доля секунды понадобилась для решающего действия: ладонь закрывала фишки от внимательных глаз Коли, а Митя не успел уловить моего маневра. Я выиграла и фишки, и уважение Коли.

Так прошло лето. Каждый день Митя и Коля приходили ко мне на крыльцо; Митя приносил фишки, мы кидали, а Коля следил. В обед мама выносила нам по тарелке с тюрей. На свежем воздухе ржаной хлеб в молоке казался еще более вкусным и ароматным. Мы жадно ели, вытирая рукой стекавшее по подбородку молоко, и продолжали играть. Иногда мама выходила на крыльцо и просила нас не шуметь, потому что после обеда, в самый солнцепек, дедушка отдыхал…

На следующее лето мне разрешили выходить за пределы дедушкиного сада в сопровождении мальчиков. Стояла жаркая погода, солнце калило землю, напекало головы. Мне надели на голову панамку и отпустили гулять. В первый раз в жизни я вышла с друзьями на открытую улицу одна, без бдительного сопровождения мамы. И в первый раз получила увечье на всю жизнь.

Мне разрешили побегать по улице, но мальчики предложили игру интереснее. Нужно было спуститься в оживленную часть поселка, к рынку, выбрать прохожего и проследить за ним, чтобы он нас не заметил. Нам казалась такая игра увлекательной и героической, преисполненной лучших традиций кинематографа.

Я мельком подумала о маме. Но ведь она ничего не узнает! И мы побежали вниз. Мальчики бежали впереди, Коля постоянно оборачивался и подгонял меня. Спустившись на две улицы, мы оказались в оживленной части поселка. Рынок находился чуть ниже, но к нему идти нам не потребовалось. Был полдень, и людей возле парка было предостаточно. Мы спрятались за фигурным кустом и стали высматривать подходящего человека. Тут Митя толкнул меня локтем и кивком указал на молодую женщину в легком платье и синей пляжной шляпе с широкими полями, закрывавшими большую часть ее лица. Она неспешно шла по направлению к парку. Платье, где просвечивал купальный костюм, было мокрым. Она шла с моря.

Объект выбран. Мы осторожно вышли из-за куста и перебежали на противоположную сторону автомобильной дороги, прилегавшей к парку. Женщина спокойным шагом шла по усыпанной мелким щебнем дорожке. Она пересекла главную парковую аллею и направилась теперь по узкой тропинке в более тихую и тенистую часть парка. Было слышно, как щебенка хрустит под ее ногами. Мы переглянулись. Коля с Митей уже не в первый раз играли в подобную игру.

Мы пошли следом за женщиной. Вдруг женщина остановилась, сняла с плеча пляжную сумку и открыла ее. Мы тут же юркнули за ближайшее дерево.

Женщина достала из сумки небольшую книжку и двинулась дальше. Мы снова вышли на тропинку и крадучись пошли за ней. Было так волнительно ожидать каких-либо непредвиденных действий – казалось, женщина вот-вот обернется. Но вот она дошла до резной скамейки в тени кипарисов, опустилась на нее и открыла книжку. Мы оказались среди сплошной стены кустарников – спрятаться было негде. Коля полез прямиком через колючие ветки, мы двинулись следом за ним. Раздался громкий хруст – женщина обернулась. С гулко бьющимся сердцем я притаилась в засаде, а надо мной свистело прерывистое дыхание Мити.

Женщина долго читала книгу, сидя на скамейке. Сердце мое скоро унялось, меня начало клонить в сон. Коля с Митей сидели на земле, перебирая веточки. Я посмотрела сквозь кусты на скамейку, и взгляд мой упал на лист кустарника, темневший перед самым моим носом. Широкий зеленый лист. Мне вспомнилось, как осенью в Петербурге, когда мы с мамой гуляли по парку, она срывала с кустов еще зеленые листы, прокалывала в них два отверстия, а под ними делала разрез, – получалась забавная зеленая мордашка.