Василий все еще не отпускал моей руки. Я прижалась к его плечу, заливаясь безудержным смехом.

– Мы лишились костра! – воскликнул он, улыбаясь моему восторгу.

– Черт с ним! – смеялась я, убирая с лица прилипшие к нему волосы.

Сердце билось, готовое выпрыгнуть из груди, к лицу прихлынула горячая кровь, в ушах шумело от быстрого бега. Летние южные ливни не длятся долго, и я знала, что скоро так же неожиданно сквозь пелену дождя проглянет раскаленное солнце.

Но время в тот миг словно остановилось, и дождь не то чтобы не затихал, а, напротив, делался сильнее. Я снизу вверх смотрела на Василия. Мой взгляд упал на две маленькие родинки под его губой, что весело пританцовывали от его улыбки. К его загорелой мокрой щеке прилип зеленый листик, оторванный, вероятно, сильным ветром в перелеске. Василий сверху вниз смотрел на меня своими черными глазами, в которых я не видела ничего, кроме слабого отблеска света. Я поднесла пальцы к его щеке, и на мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнул испуг, хотя улыбка по-прежнему светилась на его красивом лице. Я убрала с его щеки листик и показала его ему, и мы снова непринужденно рассмеялись.

Все тело мое чувствовало его рядом с собой – теплого, мокрого, живого. Лицо его было так близко, что я губами ощущала его порывистое дыхание. Сердце мое билось часто, громко, так что мне казалось, будто рука Василия, крепко прижатая мною к груди, прыгала под его биением. Я видела каждую впадинку на его лице, я видела твердый изгиб его губ, видела каждую его влажную ресничку. Я отчаянно стремилась разглядеть в нем что-то, что ожидала увидеть с нашей первой встречи.

Я привыкла ловить на себе восхищенные взгляды, мне льстило внимание, в котором я буквально купалась в Санкт-Петербурге. Я не знала отказа, однако я никогда не любила. Но все мое существо желало нравиться, желало восхищений. И, встретив Василия – красивого, изменившегося и еще не покоренного моей красотой, – я возжелала понравиться ему. Я отчетливо поняла это в ту минуту. Я увидела в нем не друга, не родного бесполого человека, но мужчину, желанного, непокоренного. Все мое пробужденное женское начало поднялось во мне, желая встретить восхищенный взгляд, полный любви и покорности. Я искала в его глазах, в его лице и позе ответ на свой немой вопрос, который я задавала всем и положительный ответ на который еще больше желала от него. В ту минуту, когда я стояла так близко к нему, я отчетливо поняла, что хочу его, хочу, чтобы он принадлежал только мне, хочу видеть в его глазах покорность и восхищение своей красотой, хочу стать для него той единственной женщиной, которую он будет любить всю жизнь и замену которой он не найдет никогда. Все существо мое хотело власти над этим человеком…

К моему лицу подступил жар отчаянно бьющегося сердца, волнами гоняющего кровь в молодом теле.

Я чувствовала его руку на своей груди. Мне казалось, он был частью меня, неотъемлемой частью, он всегда принадлежал мне и, несомненно, он должен был любить меня. Я знала силу своей красоты, своей улыбки, которая открывала любые двери казавшихся запертыми и неприступными душ. И я улыбалась, и я чувствовала, как горят мои глаза, жадно впившиеся в его и отчаянно кричащие: «Полюби меня!» Я знала, что я была красива в том мокром платье, обозначавшем мое маленькое стройное тело, с горящими, раскрасневшимися от ветра щеками, что прелесть мне придавали мокрые волосы, облеплявшие мою шею и плечи. И прикосновение его не было неприятно мне, как прошлым вечером прикосновение Вадима. Оно не парализовало мое тело, а, напротив, пробуждая желание, словно приковало его к себе.

Не отрываясь, вечность смотрела я в эти черные глаза, скрытые от света, и искала, искала в них отклик, ответ, искала и… не находила. Я все еще чувствовала его руку в своей, но рука была твердой, неколебимой. Лицо, обращенное ко мне, скрыла тень, и я не видела выражения его. Мне показалось, что пропасть разверзается под моими ногами. Я вдруг осознала ужасную ошибку.

Я опустила глаза и, отпустив сильную руку, отошла вглубь пещеры.

– Тебе не холодно? – спросил он, скорее для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Совсем нет, – ответила я.

Мне вдруг показалось все ложью, лицемерием, обманом. Четыре дня я пребывала в дурманящем тумане иллюзий, ожиданий, предвкушении чего-то необыкновенно особенного. Мне открылись совершенно незнакомые чувства, и подаривший мне эти ощущения человек в мгновение отказался от меня: именно как отказ я расценила его непоколебимость. Я не волновала его, он не желал меня, и это необыкновенно оскорбило меня. Я будто сделала что-то недостойное себя, коснувшись этого красивого лица, заглянув в черные, чуть раскосые глаза и невольно задав им вопрос, который сам явился из самых глубин моей души, подобно этой грозе, которая долго формировалась где-то, чтобы вдруг и с такой силой пролить свое чадо на раскаленную землю.

И снова необъяснимое чувство отчужденности стало прокрадываться в мое сердце.

Дождь шуршал по земле, заглушая голоса, заглушая саму жизнь.

Мы были одни; как два зверька, загнанные стихией в это ущелье, мы прижимались к холодным стенам, не находя в себе мужества посмотреть друг другу в глаза – столь великое произведение природы, дарующее нам возможность не только созерцать, но и говорить то, что невозможно выразить словами.

Я боялась не встретить в его взгляде того, что все эти дни я невольно искала в нем. Тогда я не отдавала себе отчета в том, чего я хотела и к чему я стремилась; неопытность души моей не давала мне возможности осознать всю полноту чувства, которое так внезапно зародилось в ней. А он? Что чувствовал он в ту минуту? Что творилось в душе этого человека?

Что сделали бы два взрослых чувственных человека, которых неудержимо влечет друг к другу, которые оказались наедине скрытыми от всего мира таинственной силой природы и судьбы? Они бросились бы друг к другу, разрывая те незримые глупые предрассудки и страхи, что живут в мыслях и сковывают душу!

Что сделали мы, два юных человека, – я, совсем девчонка, и он, молодой мужчина? Мы молча стояли у противоположных стен пещеры, глядя на пелену дождя, разделенные незримой стеной страха – быть непонятым, быть отвергнутым, – страха разрушить то, что уже не существовало вовсе, но в нашем сознании оставалось тонкой связующей нитью между нами, – память о детской дружбе.

По инерции мы поддерживали между собой те отношения, которые зародились в детстве, мы тянулись друг к другу, находя друг в друге отражение самого себя. Но телефонные разговоры не вызывали в организме тех биохимических реакций, которые возникают при личной встрече.

Шуршание дождя постепенно затихало, становилось светлее, и вскоре можно было четко разглядеть склоны гор, которые изредка освещало пробивающееся сквозь рваные, истощенные черные тучи утреннее солнце.

Внезапно стена, к которой я прислонялась, показалась мне ужасно холодной, и мелкая дрожь пронзила мое тело.

– Пора возвращаться, – сказала я и, оттолкнувшись от стены, вышла под золотистые солнечные лучи.

Мне казалось, я упустила что-то важное, что уже никогда не вернется. Я будто опоздала на троллейбус и теперь стояла одна на остановке, наблюдая, как он скрывается за поворотом.

С того дня мы невольно стали избегать друг друга. Не было сказано ничего предосудительного, не было сделано ничего постыдного, но что-то изменилось, и перемену эту чувствовали мы оба.

Не было прежней легкости, эйфория испарилась, оставив горькое послевкусие разочарования – разочарования от того, что меня не любили.

К вечеру того дня я твердо убедила себя в этой мысли. Василий не видел во мне женщины: я оставалась для него все той же маленькой девчонкой с разбитыми коленками, за которой нужно следить и которую нужно оберегать. А обещание, вытянутое два дня назад, было подобно обещанию пятилетней давности, данному в забытой бухте четырьмя подростками. Чувства и любые отношения вообще, подобно живым растениям, требуют подпитки и подкормки. Без удобрения растение гибнет. Невозможно представить себе любовь, симпатию, ненависть, презрение без соответствующе удобренной почвы. Невозможно просто существовать, не питаясь, иначе живое гибнет, превращаясь в память, подвластную времени.