Но вот горный тоннель закончился, и солнце вновь заиграло в своих вечных южных владениях. Теперь дорога петляла по склону горы: справа тяжелый камень, словно титан, следил за коробкой автомобиля, а слева, за черно-белой бетонной полосой, зияла пропасть. А там, далеко внизу, за редкими верхушками кипарисов и туманом, сияла вечность!

Бескрайний синий простор, как оазис в пустыне безмолвия, – тихий, умиротворенный, девственный. Все земное перед ним делается вдруг ложным, непостоянным…

Вот она – гармония! Вот правда, вот воплощение истины, жизни! Вот вечность, вот та могучая сила Бога!

Языки солнца отражались в зеркале бескрайней водной глади, в молекулах тумана, даже в мягких иголках кипариса.

Жить! Как же бесконечно хочется жить вот так, глядя в эту дарованную Богом синеву…

Машина то спускалась, то поднималась по склону, закладывало уши. Солнце медленно двигалось к зениту, становилось душно. Я сидела, прислонившись щекой к окну, по которому едва ощутимо гулял ветерок, задувавший в открытое окно водителя.

Как же хорошо, как хорошо! Вот бы так оторваться от земли и полететь навстречу голубому ветру! Я закрыла глаза, ветер бил в лицо, а я летела, я оторвалась от земли. Не нужно ничего, совсем ничего, а только крылья! Лететь, лететь бы, и в этом была бы вся правда мира, вся жизнь, и прошлое и будущее сошлись бы воедино, и не стало бы ни прошлого, ни будущего, а были бы только эти крылья и эта синева!..

Я приезжала в Крым каждое лето, и каждое лето мое сердце восторженно билось и замирало при виде зеленых гор, синевы моря и улыбки бабушки. Ароматы скошенной травы и сдобы, которые первыми встречали нас с дороги, всегда сопровождались горячими поцелуями бабушки и кратким и нежным приветствием дедушки, который при виде меня превращался из сурового мужа в любящего отца с блестящими от восторга глазами. Бросив на крыльце чемоданы, мы заходили в дом, где нас ждал залитый утренним солнцем стол, уставленный всевозможными яствами: здесь были сахарные кренделя, плюшки, пирожки с капустой, картофельное рагу, парное молоко и яблочный сок с печеными медовыми яблочками. Что может быть прекраснее такого завтрака после долгой дороги!

А как были долги и многословны наши разговоры! Сколько новостей нам нужно было передать друг другу! Даже самые незначительные события превращались в целые истории, главной героиней которых, как правило, была я. Мама рассказывала о моих проделках, о моих успехах; бабушка смеялась, а дед с умилением и серьезностью – конечно же напускной! – смотрел на меня, сидевшую у него на коленях маленькую внучку. Но когда я уходила в переднюю разложить свои безделушки, все затихали и что-то тихо обсуждали; мама иногда вздыхала, иногда смеялась, иногда повышала полный интереса голос: «Да что ты!» – и все снова пускались в обсуждение.

Как милы и любимы были мне эти приезды, как дороги были моему сердцу рассветы, проведенные здесь, сумерки, встреченные на скамейке перед крыльцом в обществе любимых мною людей; как согревают теперь меня воспоминания о теплых банных днях, когда мама распаренную и раскрасневшуюся выносила меня в белой простыне из бани, а в сенях меня встречали восторженные восклицания и румяные лица бабушки и дедушки, их суета и искренняя радость! А как дороги были мне звезды, россыпью облепившие ночное южное небо! Я больше нигде и никогда не видела такого ночного неба, как на берегу моря.

Угольное полотно, сплошь усыпанное драгоценными камнями, сливалось с серебряной гладью воды, и поздними вечерами, когда я стояла на берегу моря, мне казалось, что я входила в само небо, входила в саму эту бесконечную тьму; а над головой рассыпалась алмазная пыль Млечного Пути, и казалось, он указывает дорогу, по которой еще суждено пройти нам, живущим сейчас, по которой уже прошли миллионы судеб до нас: они слились в единый поток всезнающей, всеобъемлющей жизни, – он безмолвно уходил вдаль и скрывался за спиной Аю-Дага…

Я, Маша Корчагина, раньше никогда не задумывалась ни над прошлым, ни тем более над будущим. Я жила настоящим, которое казалось мне вечным и неизменным. Мне было семнадцать лет. Свою внешность я считала довольно привлекательной. У меня было тонкое, стройное тело, густые каштановые волосы обрамляли лицо, нежная, как персик, кожа на щеках светилась свежим румянцем. Я считалась никудышной ученицей, дневник с оценками я не вела совсем. Одиннадцать лет я спрашивала себя: «Зачем он мне?» Мама уже давно перестала пытаться приучить меня к математике и географии, а для отца имело значение только мое здоровье и счастье. А что, по мнению отца, нужно для счастья семнадцатилетней девочки? У меня были красивые наряды, много бижутерии и сумочек, внимательная мама и непритязательный отец. И, к великой радости обоих, меня не тянуло во все тяжкие. В семье, однако, я отличалась несдержанностью, которую родители списывали на переходный возраст, уже, по моему мнению, растянувшийся на семнадцать лет.

Внутри меня всегда бушевал огонь, который горит и сейчас. Я чувствовала его жар, когда что-то противоречило ходу моих мыслей, – он волной подступал к горлу, обжигая желудок и гортань, но не всегда я могла дать ему выход. Точнее, вне дома я не могла дать ему выход никогда.

В младших классах школы мое имя претерпевало столько оскорбительных метаморфоз, что мне, наверное, следовало бы принять как неотъемлемую часть окружавшей меня человеческой глупости, но я воспринимала это как оскорбление, хотя не показывала и виду, что мне неприятно. А обидные стишки, что бросались мне в лицо, оставляли глубокие следы в моем сердце. Но я не отдавала себе отчета в этом, уже в обед я забывала сказанное утром, а на следующий день снова начиналась борьба. Я не отвечала на дерзости, я боялась подавлявшей меня массы маленьких сорванцов, которые казались мне опытнее и умнее меня, но все-таки не один только страх перед ними, но что-то внутри останавливало меня на открытые выпады. Позже я поняла: я боялась упасть в своих же собственных глазах.

В детстве я боялась учиться, я боялась сказать, что знаю, я боялась дать им даже намек на свое превосходство, опасаясь неминуемых последствий. О сколько всего я боялась! И вот я слыла глупой, обыкновенной, ленивой «богачкой», в их понимании этого слова. Воспитанность означала изгнание, молчаливость принималась за порок. А дома родители всегда считали, что я счастлива. Я не рассказывала им о своих бедах. Зачем?

Я выросла в достаточно обеспеченной семье. У моего отца, Корчагина Сергея Николаевича, был строительный бизнес в Санкт-Петербурге. Мы жили в большой квартире в центре Петербурга, окна которой выходили на широкий канал реки. Я училась в престижной гимназии, где, по мнению Министерства образования, давали исчерпывающие знания. Но министры не учли одного главного компонента образования молодежи – воспитания терпимости, что навела бы порядок в забитых сумбуром головах подростков.

Но несмотря на некоторые маленькие изъяны в моей почти идеальной жизни, мне тогда хватало ума ценить то, что я имею. Я считала себя абсолютно счастливой, имея состоятельного отца, любящую самоотверженной любовью мать, большую квартиру, много любимых вещей и трех преданных, веселых, понимающих друзей. Пусть были жестокость, глупость, ничтожество в окружавших меня людях; пусть были мои собственные замкнутость и нерешительность, но я знала, что меня ждут, что я нужна там, за Азовским морем! Тысячи километров отделяли меня от того маленького, теплого, ценного, что только может быть в сложном сплетении человеческих отношений, – преданной, настоящей дружбы.

Спустя долгие, мучительные, удушающие дни ожидания я снова была здесь. Все те же дедушкины грубые мужские объятия с нежностью встречали гостей. На столе по-прежнему ждало картофельное рагу, а из открытого окна доносился родной запах скошенной травы.

Я стояла на берегу моря. Прошел первый, волнующий, многословный день моего приезда сюда. Солнце уже скрылось за навесом, от которого шла тень до самой кромки воды. Под ногами хрустела крупная галька. Я сняла босоножки. Галька, весь день калящаяся на солнце, была покрыта белым налетом, местами горячая, а где-то уже чуть теплая. Осторожно ступая по широким камням, я подходила к нежно шуршащей воде.