– Разочарование никого не ждет, – сказал Василий. – Это только осадок слишком больших надежд.

– Все это смахивает на лицемерие.

Василий усмехнулся.

– Ты же знаешь: лицемерие и я – вещи несовместимые.

– Тогда как объяснить твое присутствие на его празднике?

– А я пришел вовсе не к нему… – вскинул брови Василий.

Речь его была слишком веселой, мягкой и склонной к философии, так что меня неожиданно осенила мысль.

– Ты пьян! – воскликнула я.

Василий взглянул на меня и ликующе улыбнулся, а затем отнял руки от поручня и воздел их к небу. Рубашку его раздул ветер.

– Если я и пьян, то только жизнью! – воскликнул он и вновь крепко сжал поручень, так что костяшки на его пальцах побелели. – Дыши, Маруся, дыши! – сказал он. – Чувствуй этот воздух! Он дик, как этот берег, и свободен, как эта водная пустыня! Он свободен, в отличие от людей.

– Все в твоих руках, – дернула я плечиком.

– К сожалению, миссия рук такова, что они способны претворять в жизнь лишь сигналы мозга. Им не подвластны сигналы наших сердец.

– Разве сигналы нашего сердца не подают импульс мозгу, чтобы руки наши претворяли в жизнь желания этого самого сердца?

– Все это так. Но есть чудовищная сила под названием «обстоятельства».

Я покачала головой.

– Человек свободен в своих действиях. Слово «обстоятельство» мне напоминает слово «отговорка». – Я подмигнула Василию. – Как думаешь, может они синонимы?

– Я думаю, есть такое обстоятельство, как долг, – выдержав паузу, сказал Василий. – Оно является синонимом тому, что делает человека человеком, – чести.

– Долг? – переспросила я. – Если ты и должен кому-то, то только своим родителям. Но долг этот невозможно покрыть.

– Покрыть невозможно, – согласился Василий. – Но лучшее, что мы можем для них сделать, – подарить им достойную старость. И, к сожалению, люди упростили этот мир до того, что, для осуществления любого, пусть даже самого ничтожного замысла, нужна обыкновенная маленькая бумажка – деньги.

– Упростили? По-моему, деньги – довольно серьезная вещь.

Василий уклончиво покачал головой.

– Жизнь – великий дар, – сказал он. – Мечты, чувства, порожденные удивительными биохимическими процессами в нашей голове, люди заключили в прочную бумажную клетку – деньги. Клетка эта превращает людей в зверей, пробуждая в них самые дурные качества. Но ты не можешь существовать без этой клетки, потому что клетка эта, словно птиц в инкубаторе, кормит нас… – Василий замолчал, глубоко вдыхая свежий воздух и серьезно глядя в темноту. – Но долг человека заключается не только в исполнении обязательств перед родителями, – вновь заговорил он. – Долг каждого человека – найти свое место в этом мире.

– Мне всегда казалось, что все уже известно заранее, – тихо сказала я, – и каждому человеку уготована своя судьба. Мир слишком сложно устроен, чтобы человек жил в нем сам по себе.

– А не выбирает ли человек сам свою судьбу, принимая предоставляемые ему жизнью возможности или же отказываясь от них? – спросил Василий и серьезно посмотрел на меня.

Было в его взгляде что-то, от чего мне вдруг стало жаль его, – какая-то тоска, мучившая его.

«Почему ты говоришь обо всем этом сейчас?» – подумала я, и, словно прочитав этот вопрос в моих глазах, Василий ответил, будто мысль была высказана вслух:

– Все это вздор, – махнул он рукой, – не слушай меня. Ты счастлива, а я действительно немного пьян, и потому мы можем не понимать друг друга. Все это вздор, – повторил он. – Здесь холодно. Было бы лучше уйти отсюда. Почему ты здесь одна? Почему не нежишься в лучах внимания?

Я с укором посмотрела на Василия. Последнее слово он выделил. Он дразнил меня. Я не ответила ему.

– Молчишь? – спросил Василий. – Рассердилась? Не сердись на меня. Душа моя говорит на своем языке, который даже я иногда не понимаю, тем более когда понимание мое притуплено дешевым шампанским. Скажи мне что-нибудь, Маша. Как поживает Бонус?

– Спит и ест, – сказала я. – Выглядит счастливым.

– Счастливое существо, – вздохнул Василий. – Человеку для счастья нужно гораздо больше.

– Моя бабушка говорит, что для счастья достаточно просто любить, – вспомнила я.

Василий задумчиво кивнул.

– Твоя бабушка очень мудрая женщина.

Я закуталась в палантин. Солнце, должно быть, путешествовало где-то далеко на западе, и чем дальше оно отдалялось от этих мест, тем становилось холоднее. Повисла минута молчания. Я посмотрела на Василия. Облокотившись на поручень, он смотрел прямо в глаза черной морской дали, туда, где звездный небосвод скатывался за линию горизонта.

– Ну же, – прервала я паузу, дружески подтолкнув Василия в бок, – твое красноречие сегодня в тонусе. Скажи мне еще что-нибудь.

Василий усмехнулся.

– Уже поостыл моих аллегорий аппарат, – отозвался он. – Мое красноречие, наоборот, хромает сегодня. Но я работаю над ним: читаю Канта, Кафку, Гегеля…

– Ты серьезно? – рассмеялась я.

– На самом деле нет. – Василий театрально подавил глубокий вздох. – Те чистые умы меня не вдохновили, когда я за них взялся. Я больше люблю обыденные сюжеты, которые тебе позволяют самостоятельно делать выводы. – Он коротко взглянул на меня и тут же спохватился, заметив, что я поеживаюсь от ветра: – Да ты совсем замерзла, мой друг! Пожалуй, тебе действительно лучше пойти погреться.

– Наверное, ты прав, – сказала я, собираясь уйти.

– Маша… – позвал меня Василий, и я обернулась к нему.

Он стоял, прислонившись к поручню. Лицо его было серьезно. И снова необъяснимая жгучая тоска сковала мое сердце. Мне захотелось побыстрее уйти. Мне казалось, еще мгновение – и моя решимость покинет меня. Я не смела больше питать надежд, которым не суждено было сбыться.

И если осадок в оливковом масле говорит о качестве продукта, то осадок в любви говорит о подделке.

Дни стояли жаркие, солнечные, спокойное море игриво искрилось на солнце.

Мы с Вадимом каждый день проводили у причала, гуляли по набережной. Я держала его под руку, а он рассказывал мне какие-нибудь смешные истории, так что к вечеру от смеха у меня болели скулы. Это были те безмятежные дни юности, когда человек, поддаваясь истинному инстинкту своей души, находит прекрасным и волнующим все окружающее его.

Все вокруг мне казалось бесконечным, радостным, полным восторга.

Меня переполняли поэтичные мечты и переживания, сердце искало любви. Впервые пробудившееся начало жаждало своего психологического удовлетворения. Я неосознанно искала прикосновений, восторженных взглядов и мимолетных улыбок. Впервые в Крыму я начала писать стихи.

Они были нескладными, рифма спотыкалась, но мне было необходимо вложить свои мысли во что-то материальное. А мысли мои занимал Вадим.

Он вдохновлял меня. Он занимал мои мысли и мои дни. Прогуливаясь по набережной, мы могли говорить часами, а после обеда мы шли купаться. Мы пролезали через отверстие в заборе, который ограждал территорию местного санатория, и шли на чистый оборудованный пляж. Мы плескались в море, заплывали за буйки и ныряли. У буйков вода была прозрачной, так что было видно дно и маленьких серебряных рыбок, снующих между камнями.

Пляж, на котором мы проводили большую часть своего времени, располагался недалеко от причала, где должен был находиться катер Василия, и я невольно поглядывала в ту сторону, так что Вадим однажды спросил меня:

– Ты кого-то ищешь?

– Нет-нет, – быстро проговорила я и рассеянно улыбнулась.

Ближе узнавая Вадима, я убеждалась в том, как сложно он был устроен. Иногда он был весел и беззаботен, много шутил и смеялся, а иногда замыкался в себе, был неразговорчив, остро реагировал на мои слова, искажая их реальный смысл. Иногда, как мне казалось специально, он начинал говорить о Василии, говорить дурно, заставляя меня невольно защищать его. И тогда я видела огоньки ярости в его глазах.

Однажды, в один из тех дней, когда солнце еще целыми днями опаляло землю, раскаляя камни и выжигая траву в степях, а на море был штиль, мы с Вадимом сидели на деревянных досках старой пристани. Я болтала ногами, под которыми мерно покачивалось прозрачное море: по дну, между серыми камнями, сновали маленькие пестрые рыбки, а на поверхности плавали полупрозрачные медузки.