Еще шаг – и я стояла на мокром сером песке, а худые лодыжки омывало Черное море.

Следующим утром у крыльца меня встретил петух, который в тот час чинно расхаживал по подъездной дорожке. Когда я спускалась с крыльца, он одарил меня таким взглядом, что я чуть было не поставила свою босую ногу обратно на деревянную ступень. Но петух, важно распушив хвост, ушел в заросли розария.

Я сунула ноги в калоши, подняла сорочку повыше и зашлепала в сад. Было около одиннадцати часов утра. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким. На небе ни облачка: ясная синева и золотой диск. В яблоневом саду была приятная тень в такой знойный день. Через сад вела тропинка к грядкам моркови, лука, огурцов и помидоров. Тут же зрели тыквы и арбузы. Абрикосовые деревья и заросли малины закрывали деревянный забор, а крыльцо и соседнюю стену обвивал виноград.

Я села на плетеную скамейку, что стояла в тени под яблоней, и подставила свои белые ноги под лучи жаркого солнца. Тепло нежно разлилось по всему телу, и я невольно поежилась от неожиданно приятных ощущений. Все было так умиротворенно и гармонично вокруг: щебет птиц, клокотание кур, жужжание шмеля у клевера. Все было так спокойно и безыскусственно, словно не было нигде городов, людей, машин, не было суеты и шума, как не было бед и страданий. Был только этот шмель, насытившийся росой, были птицы, было солнце, согревавшее тело, и был теплый медовый аромат.

Зеленые склоны гор обступали с трех сторон дедушкин сад, а в проеме между ними, за плантациями картошки и кукурузы, мелькала серебристая рябь. Благоухание розового дерева, жужжание пчел и щебет птиц смягчали жалящее пекло, вселяя в душу блеск восторга.

Поздний завтрак в то утро состоял из кукурузного кекса, изрядно заправленного изюмом, и домашних яиц всмятку. Стол накрыли на веранде в тени винограда. Мама любила это место, уютное, где можно было по-деревенски провести трапезу.

Человек рано или поздно начинает тянуться к земле. По природе чуждый ему шум превращается в истинное порождение ада, город – в скопление бездомных душ. Голова начинает кружиться от бесконечного потока пустых мыслей. Рано или поздно, как бы человек яро ни защищал свою любовь к цивилизации, он начинает тянуться к отправной точке своего существования, бессознательно освобождаясь от навязанных уз. Нельзя отказаться от нововведений, как нельзя уйти от истории, ведь, как известно, в мире нет ничего стабильнее перемен, которые так или иначе ведут развитие человечества к его концу. Но природой человеку дана любовь к родной земле, к плоти, из которой он сделан сам и к которой когда-либо вернется. Ведь только земля определяет начало нашего пути и конец нашего маршрута, награждает отрадой наши души и привносит покой в наши сердца. Какая бесконечная любовь наполняет мое сердце, когда я вижу зеленые южные луга, голые скалы, темные пещеры и прозрачные ручьи, когда я вдыхаю раскаленный аромат луга! Если Бог и раскинул где-либо владения Рая на Земле, то, бесспорно, одним из них является Южное побережье Крыма.

Как вдохновенна была кисть Айвазовского, когда он писал «Аю-Даг в туманный день»! Или же Лагорио при создании «Крымского пейзажа»! Виды питали мое воображение. В детстве я представляла себя то прекрасной пленницей злого колдуна, то графиней, неспешно обхаживающей свои владения. Побережье стало моим вторым домом и первой любовью…

Я извлекала изюм из кекса, когда дедушка, в белой панаме и с испариной на смуглом лбу, придвинул к себе горячую чашку. Он протянул многозначительно: «Жара-а-а…» – и смачно отхлебнул чай.

– Маруся, ешь все, – мама пододвинула блюдечко с моим исковерканным кексом ближе ко мне.

– Я не люблю изюм, мама! Ты же знаешь. Куда столько изюма! – Я действительно ненавидела изюм – он на языке представлялся мне личинкой, и меня начинало мутить.

– Не хочет, пусть не ест, – улыбнулась бабушка, расставляя на столе белые широкие чашки.

Бабушка всегда меня поддерживала. Мама с укором посмотрела на меня, на что я ответила ей лукавой улыбкой.

– Давно не было такой жары, – сказала бабушка, подливая деду кипятка.

– В такую погоду лет хороший, – заключил дед, бросив взгляд на сад, – меда будет много.

Дедушка был пчеловодом и половину дня проводил за густым садом со стороны склона горы, на участке в тени деревьев, где держал свои ульи. Там же, чуть в стороне, стояли ульи дяди Миши, соседа. Он был намного моложе деда, и дед всегда говорил, что не справился бы, если бы не помощь дяди Миши. Они каждую осень помогали друг другу откачивать мёд, если нас в это время не было, и перетаскивать тяжелые ульи на зиму в оборудованные зимники.

– Миша купил новые ульи, – сообщила бабушка. – Я говорю деду, чтоб он тоже свои обновил, а он отказывается.

– Да мои ульи сорок лет прослужили и еще пятьдесят прослужат! – воскликнул дед, метнув на бабушку строгий взгляд. – Им сносу нет. А у Миши вон один разваливается уже – вот тебе и новые!

– Не преувеличивай, – примирительно улыбнулась бабушка и объяснила: – Небольшой дефект. Там крышка неплотно прилегала к стенкам, и пчелы вылетали через щель, но Миша заделал отверстие, и сейчас все в порядке.

– О-о-й!.. – У деда на переносице была глубокая морщинка, которая теперь совсем скрылась между нахмуренными бровями. – Да какой же это порядок…

– Съешь еще яичко, – заулыбалась бабушка, пододвигая деду тарелку с вареными яйцами.

Мы с мамой переглянулись. Одному богу было известно, как они прожили вместе больше сорока лет. Дед обладал суровым, крутым нравом, и бабушка всеми возможными и невозможными способами старалась сглаживать возникавшие углы. Весь груз эмоционального состояния семьи всегда лежал на хрупких плечах бабушки. Она старалась оградить детей (а у нее, помимо моей мамы, был еще старший сын) от семейных скандалов, и, по рассказам мамы, они никогда не были свидетелями ссор родителей. Я считала бабушку очень мудрой и доброй, она всегда давала дельные советы и никогда не отказывала, если к ней обращались за помощью.

Но, несмотря на свою суровость, дед умел нежно и самоотверженно любить. Он принимал участие в жизни своих детей, интересовался их успехами и неудачами. Он знал обо всем, что происходило в семье, и слово его было решающим.

Дед оставался дубом, твердым, неколебимым. Я не могла представить его немощным, больным, лежащим в постели, обессиленным. Он сохранял тот бравый вид, который имел пятьдесят лет назад. Рассматривая старые пожелтевшие фотографии, я видела молодого двадцатилетнего парня – воплощение силы, мужественности и красоты. Широкие плечи, высокий лоб, густая темная шевелюра. Твердость духа придавала его осанке горделивый вид, а мягкий взгляд контрастировал с упрямо сомкнутыми пухлыми губами. Моя мама унаследовала красивые черты лица своего отца: она была широкоскулой молодой женщиной с темной пышной копной волос. Обладая мягким характером, она нередко проявляла казавшуюся несвойственной ей упрямую настойчивость. Мягкий характер же передался ей от матери.

Бабушке в то время было чуть больше шестидесяти, но она выглядела старше своих лет: усталое, усыпанное мелкими морщинками лицо озаряла добродушная, светлая улыбка, за которой скрывались долгие годы трудов и испытаний. Но все ее худое тело дышало живостью и неисчерпаемой энергией, которые она сумела в себе сохранить. Тонкие черты лица ее оставались правильными и красивыми, несмотря на возраст. Худые пальцы аккуратно держали чашку, возле которой, на блюдце, лежал надкусанный кусочек коричневого сахара.

– Как дела у Сережи? – дипломатично перевела разговор бабушка, обращаясь к маме. – Он не смог приехать?

– Он уехал в командировку в Будапешт, – объяснила мама. – Вернется в конце июля, и в августе мы поедем в Мюнхен. Он позвонит на днях. Обратный билет я пока не покупала.

Бабушка на мгновение отвела взгляд, а дед вопросительно взглянул на маму.

– Это вы в конце июля уезжаете? – протянул он. – Так скоро! Ну-у, так это вы мёда не дождетесь…