Миновал еще один обычный сельский день, заполненный подвязкой помидоров, пчелами, курами, варкой варенья, дедушкиным послеобеденным сном, и снова пчелами, курами, скошенной травой и консервацией. Распорядок дня был отработан годами, и мне иногда казалось, что дед и бабушка жили по инерции, изо дня в день обрабатывая сотки земли, поднимая килограммовые ульи, готовя варево курам и крутя банки. И, приезжая летом, мы вливались в этот поток нескончаемых дел, не принося, собственно, ощутимой пользы. Мы помогали в уборке, прополке, варке и сборе урожая – к остальному нас не допускали. Порядки были строго регламентированы дедом, механизм дня отработан до автоматизма, и наше неловкое, неумелое вмешательство, казалось, в любой момент могло сбить всю систему. И только вечером, когда все замирало, наступал покой. Дедушкины подопечные мирно спали, изредка кудахтая и жужжа, заботливо откормленные, отчищенные и едва ли не им самим лично посаженные на жердочки и в ульи.

Иногда после обеда, в не особенно жаркие дни, когда сон не морил деда, или же по вечерам, когда все дела были сделаны, он садился на такую вот самодельную скамеечку и играл на балалайке или на гармони, и сад и дом наполнялись звонкой музыкой балалайки или тягучими нотами гармони. А потом под аккомпанемент музыкального инструмента он исполнял какую-нибудь песню. И музыка эта, и песня наполняли днем и сад, и каждое дерево в саду: пчелы, казалось, живее и радостней летели от цветка к цветку, стрекозы кружили вокруг вишен и абрикосов, а бабочки садились на яркие цветки вьющихся роз, будто слушая и наслаждаясь русской песней. А вечером, когда солнце тонуло в горах, еще отражаясь в темно-синем небе, песня была другая – тихая, тягучая, подобно думам, которые посещают нас в это время суток. По словам деда, такие песни пели в его детстве, когда еще мальчишками босиком они бегали по полям, полнившимся хлебным запахом земли и разнотравья.

Бывало, заходишь с улицы в дом, а из него сквозь раздувающиеся светлые дверные занавески доносятся аккорды гармони, а под них переливается тихая песня:

Умоляю, ради бога, тише!

Голуби целуются на крыше…

Вот она, сама любовь ликует –

Голубок с голубкою воркует.

Я сегодня пред тобою замер,

Пред твоими серыми глазами;

Волосы твои я нежно глажу –

С непокорными никак не слажу.

Я тебя целую, дорогую,

Я не целовал еще такую –

Самую любимую на свете…

Голуби, пожалуйста, поверьте!..

Умоляю, ради бога, тише!

Голуби целуются на крыше…

Вот она, сама любовь ликует –

Голубок с голубкою воркует…[2]

День постепенно сбавлял свой ход. Природа медленно тонула в прозрачном полумраке заката. Небо, обрамленное густыми бурыми облаками, было цвета красного золота. По нему ровным клином пролетали птицы. Каждую минуту небо меняло свой цвет, переливаясь в лучах заходящего солнца.

Мне интересно было вот так сидеть у крыльца и под трескотню цикад слушать дедушку, рассказывающего истории и наблюдения, не поучающего, но поучительно наставляющего этими своими рассказами как примерами из жизни. И пусть я не знала Ивана с Нагорной улицы или Егора из дома Переваловых, но истории их жизней, переплетения судеб странным образом завораживали, заставляя представлять, как оно было или могло бы быть, и образы людей возникали перед моим мысленным взором.

Людей этих, возможно, давно уже не было, но когда-то они так же, как и я теперь, видели это небо, на котором уже начинали зажигаться первые звезды, и, запрокидывая головы, вглядывались в бесконечный небосвод. И у людей этих были желания, мысли, мечты, чувства. Люди эти страдали, любили и размышляли. Люди эти жили, и были миллиарды судеб и миллиарды жизней. Люди вдохновляли и что-то создавали…

Но что может оставить после себя человек, кроме памяти?

На следующий день, вечером, прозвенел телефонный звонок.

– Хочешь весело провести время прямо сейчас? – раздался веселый голос Мити.

– М-м… Вообще, у меня сейчас и так хорошее настроение, – ответила я. – А есть предложения?

– Пошли играть в настолки у Коли? С него чай, – я услышала, что физиономия Мити расплылась в улыбке.

– Как-то неожиданно, – сказала я, автоматически перебирая пальцами разложенные на столе для сушки черные крупные ягоды смородины.

– Разве что билетик не распечатали за месяц… Ну же, соглашайся! – простонал Митя. – Вадим, Вика – все будут. Как ты? Не хватает только тебя.

Под «всеми» Митя давно уже подразумевал ближайшее окружение Вадима. К тому же я знала, что Василия там не будет.

– Ну почему вы так поздно… – протянула я. На часах стрелка ползла к девяти.

– Какой поздно! В самый раз. Еще только начало! Если хочешь, я за тобой зайду.

– Нет, не нужно. Я буду.

Дом Коли находился в другом конце улицы. На побережье опустились сумерки, небо было покрыто перистыми облаками. Я натянула на себя джинсы и футболку и пошла к дому Коли.

В светлом большом доме, тонувшем в густой зелени сада, горели прямоугольники окон; из раскрытого окна слышалась негромкая музыка – на подоконнике играл приемник. На скамейке перед домом я увидела Митю, Колю, Вадима, Викторию и Никиту. Коля что-то оживленно говорил, встречая со стороны Мити и Никиты громкий смех. Подойдя поближе, я заметила разбросанные на скамейке между сидящими на ней Викторией и Никитой карты уно и большую картонную коробку.

– Уже играете? – улыбнулась я.

– Кто-то просто долго собирается, – подмигнул мне Митя.

– Как дела? – тихо спросил меня Вадим.

Я утвердительно кивнула и улыбнулась ему.

На крыльцо вышла мама Коли и вынесла нам поднос с чаем, поставив его на низкий столик рядом со скамейкой. За ней выбежала маленькая девочка с растрепанными жидкими светлыми волосами – его сестра – и, остановившись на пороге, в одной тонкой рубашонке, закинув маленькую ручку за голову, стала с интересом наблюдать за нами. Мама подтолкнула ее обратно в дом.

– Ма-а-ама, – захныкала девочка, – я не хатю спать!

Коля предложил сыграть в шарады. Нам нужно было разбиться на пары и с помощью намеков, синонимов и антонимов объяснить разгадываемое слово, указанное на специальной карточке. Смысл этой игры состоял в том, чтобы каждая команда отгадала большее количество указанных на карточке слов.

По инициативе Вадима я оказалась в паре с ним. Митя играл вместе с Викторией, которая прислонилась рядом с ним к столу напротив скамейки. Коля перемешал карточки и разложил их в ячейки коробки, перевернув последнюю карточку каждой колоды. Разыграв очередность и выставив на крышку коробки песочные часы, которые прилагались к игре, мы начали игру.

Первым взял в руки карточки Никита. Он должен был разъяснить одно из слов, написанных на карточке, номер которого назовет ему Коля. Коля назвал цифру три. Глаза Никиты возбужденно блеснули в свете висящего над крыльцом фонаря.

– Это… металл… с резиной… – начал объяснять он, напряженно жестикулируя.

– Машина? – сразу предположил Коля.

– Мона Лиза! – воскликнул Никита.

– Велосипед? – выпалил Коля. Никита утвердительно замотал головой. – Дальше!

– Вода… суша… – начал осторожно подбирать слова Никита, взглянув на следующую карточку.

– Земля?

– География…

– Карта?

– Футбол…

– Глобус? – воскликнул Коля.

Прежде чем песок в песочных часах пересыпался вниз и мы все хором закричали «стоп!», Коля успел отгадать пять слов, а так как в их разъяснении ошибок сделано не было, их команда продвинула свою фишку на пять шагов вперед по игровой доске. Следующей была очередь Виктории и Мити.

Виктория разложила в своих тонких пальцах карточки.

– Семь, – сказал Дима, потирая руки, и, хитро улыбнувшись, покосился на нас.

Команда Мити и Виктории, заработав четыре балла и допустив две ошибки в разъяснении, продвинула свою фишку на два шага по игровой доске.