– Лёня собирался приехать в августе на машине, – быстро сказала мама. – Он поможет мёд откачать, заодно и нам бидончик привезет.

Лицо деда разочарованно вытянулось, а бабушка поспешно вышла из-за стола за сливками.

Обычно мы приезжали на все лето или как минимум на два месяца. Дом здесь был большой, одноэтажный, но широкий, с просторными светлыми комнатами и верандой. Иногда мы приезжали все вместе: я с мамой и папой, Леонид, старший брат мамы, с женой Юлией и маленькой дочкой Алёнкой. Дом оживал. Вдвоем старикам здесь было одиноко и пусто, они не раз сами признавались в этом, поэтому всегда с нетерпением ожидали нашего приезда. И я, и мама понимали, что двух недель после двухгодовой разлуки недостаточно, чтобы полноценно насладиться этим местом, но выбора у нас не было. Поездка в Мюнхен была запланирована еще зимой, и папа давно внес ее в свой забитый планами ежедневник.

– Хорошо. – Как бы дав свое согласие, дед утвердительно склонился над чашкой и повторил: – Хорошо. Но знаешь, Женечка, даже если он не приедет, мы, конечно, с Мишей спра-авимся. В том году вон двадцать фляг накачали! Двадцать фляг! А жара под сорок стояла. В этом году больше должно получиться.

– Как хорошо, что дядя Миша есть, пап, – сказала мама. – А то как бы ты один справлялся!

– Да, Женечка, и не говори… – вздохнул дед и кивнул в сторону бабушки, входящей с доверху наполненной сливками кружкой: – На матери-то дом, разве могу я ее к пасеке пустить? Она у меня загнется через неделю. А Миша-то парень здоро-о-овый, руки-то он какие!

– Я тут мальчишек твоих встретила, – шепнула мне бабушка, разбавляя мой чай сливками. – Коля так возмужал! Про тебя спрашивали. Я сказала, что ты приезжаешь, а они так обрадовались!

– Да что ты! – воскликнула я, а сердце мое радостно забилось. – Когда?

– А вот позавчера на рынок ходила, и они идут. Коленька с Димой. Коля мне сумки в гору поднял. Ох, какие они стали! – Бабушка многозначительно улыбнулась.

Радостное волнение охватило меня, и я ответила на ее улыбку.

– А в конце апреля Василий деду полурамки помогал переносить, – продолжила бабушка. – Он как вернулся из армии, часто к нам заходит. У него теперь машина есть, так он предлагал мне, если понадобится куда съездить, ему обязательно звонить. Только ведь и звонить не требуется, – бабушка тихонько захихикала.

– И как часто он приходит? – спросила я.

– Да почти каждый день. Вот я ему как сказала, что ты приезжаешь первого, он и не пришел. Видно, подумал, что ты, как захочешь, сама придешь.

Весть о том, что Василий часто заходит к деду, была неожиданной для меня, и в то же время это было так похоже на Василия – помогать другим.

– Хватит слушать их болтовню, – подтолкнула меня в бок бабушка. – Быстро допивай чай и иди.

Спешно покончив с завтраком, я убежала в комнату.

Солнце обнимало землю раскаленными лучами. Я надела открытый сарафан и белую широкополую шляпку. Сарафан, как мне казалось, выгодно подчеркивал грациозную худобу моих плеч. Жара ожидалась нестерпимая. На ходу заглянув в зеркало, я увидела в отражении складную девочку с большими, как вишни, глазами. Поправив выбившуюся из-под шляпки прядь волос, я спустилась по деревянным ступеням крыльца, прошла к калитке, вышла на улицу и двинулась вниз по дороге.

Улица, на которой стоял дедушкин дом, находилась у подножия покрытой темно-зелеными низкорослыми деревьями горы, венчавшейся двумя округлыми скалистыми верхушками, которые делали гору похожей на двух состарившихся братьев-близнецов с залысинами на макушках.

Улица круто петляла вниз и скоро вывела меня к широкой и пыльной автомобильной дороге. Высота над уровнем моря здесь была довольно большой: когда спускаешься, то где-то далеко под ногами светится бликами вода. По мере моего приближения к центру поселка людей на улицах становилось больше. Туристы. Все шли с надувными кругами, нарукавниками и мячами. Дети гоготали, толкались. Как хорошо было здесь накануне вечером, когда с закатом солнца на поселок опускалась тишина и долгожданная вечерняя прохлада звенящим треском цикад заполняла улицы!

Но мой путь лежал не к центру поселка, куда непрерывным потоком шли все эти загорелые люди. Скоро я свернула направо, на незаметную с дороги тропинку, которую скрывал резкий поворот, крутой спуск и заросли дикой сливы. Тут передо мной открылась прямая оливковая аллея, которая вывела меня к самому подножию горы, где один из склонов спускался к морю. Из горы бил источник, который энергично бежал вниз, рождая ручей чистой клокочущей ледяной воды. На дне прозрачного ручья виднелось песчаное и скальное дно, усыпанное солнечными бликами с отраженной водной поверхности. Этот ручей уже много лет вымывал свой непростой, извилистый путь, пробиваясь сквозь скальные породы горы Аю-Даг.

Про эту тропинку знали всего несколько жителей поселка и тот, кто посадил эту оливковую аллею. А на вопрос о том, кто ее посадил, однозначного ответа не было, а были только предположения. Тропинка эта выводила к перелеску, который окаймлял подножие Аю-Дага. Перелесок этот растянулся под крутым боком горы до небольшой бухты.

Я пошла вдоль ручья. Вода весело бежала вниз. Только журчание источника нарушало безмолвие, царившее здесь. Сквозь плотно прилегающие друг к другу мохнатые верхушки голубых елей солнечный свет сюда не проникал, так что даже в ясную погоду здесь сохранялся синий полумрак. Я хорошо знала эту дорогу, знала каждое дерево в этом перелеске, знала каждую веточку, и каждый изгиб ручья был изведан мною еще в раннем детстве. Здесь прошли лучшие дни моей жизни: я, словно дикарка, бегала по лесу в компании разбитных мальчишек, пряталась в неглубоких земляных гротах, пила ледяную воду из ручья и снова бегала, бегала, бегала! А устав, мы выходили на берег – маленький кусочек пляжа, скрытый от чужих глаз выступами скал. И там мы брызгались водой, строили каменные башни, а потом забирались на большие валуны, разбросанные по пляжу, ложились на горячие камни и грелись под лучами заходящего солнца, рассказывая друг другу вымышленные истории о морских чудовищах и пиратах.

Так прошло мое детство. Мальчики выросли: кто-то уже уехал из поселка и приезжал сюда только на время каникул, кто-то еще жил здесь и помогал родителям в туристическом деле. Все мои друзья были старше меня на несколько лет, но они всегда относились ко мне как к равной. Я часто устраивала им хорошую взбучку, если они не считались с моим мнением. Но они каждое лето ждали меня, и когда я приезжала, то с радостью и предвкушением детского беззаботного счастья бежала по оливковой аллее к бухте. И там, на валунах, сидели они, трое худощавых мальчуганов, – неизменная картина моего родного берега. И теперь, видя впереди проблески света среди тонких темных стволов и густых веток, я знала, что меня ждут.

Картина переменилась за последние два года. Трое мальчишек исчезли, как исчезает радуга после дождя: медленно тая, она испаряется…

Солнце ударило мне в глаза, когда я вышла на край крутого спуска к берегу. Поставив руку козырьком, я посмотрела вниз. Там, на серой гальке пляжа, все так же лежали огромные валуны, когда-то отколовшиеся от горы. Волны набегали на берег, ударяясь о ближайший большой камень, вода брызгала белой пеной. Метрах в четырех от берега покачивалась моторная лодка с белоснежным бортом, а в ней стоял молодой человек в светлых брюках, закатанных до коленей. Улыбнувшись, я стала спускаться вниз, придерживая шляпку рукой.

Он стоял спиной к берегу. Скручивая канат, он то сгибал, то разгибал руки, бугристые мышцы на которых отливали чернотой. Вот он повернул голову, и я увидела его профиль. Вдруг канат зацепился за борт – он нагнулся, мельком взглянул на берег и заметил меня. Бросив веревки, он спрыгнул в воду и направился ко мне.

Как он изменился!

От работы тело его стало крепким, мокрая грудь его лоснилась на солнце, смуглое, почти черное лицо с резко очерченными скулами, словно вылепленное античным скульптором, расплывалось в белозубой улыбке. Позапрошлым летом я прощалась с восемнадцатилетним мальчишкой, еще слишком худым и нескладным, а теперь ко мне шел почти взрослый мужчина, будто с нашей последней с ним встречи прошло много лет.