Заметив мое движение, Вадим медленно убрал руку. Я чувствовала его присутствие за спиной, и мне делалось тепло. Я снова посмотрела на горизонт, откуда на меня дышала черная пропасть.

Ветер усиливался, становилось зябко даже возле костра. Вскоре потушили огонь и начали устраиваться на ночлег. Лена, Виктория и я расположились в одной палатке. При колеблющемся свете ночника на батарейках Виктория некоторое время еще что-то оживленно щебетала, уже по-дружески улыбаясь Лене…

Постепенно серая дымка рассвета стала проникать сквозь щель входа в палатку – свет ночника бледнел, источая неживое свечение.

Гроза разыгралась только к утру.

Я задремала, когда меня разбудил приглушенный гул.

Я вышла из палатки и, кутаясь в теплый плед, посмотрела туда, где тонкая оранжевая полоса рассвета огненной пеленой скрывалась за облаками, и казалось, будто языки пламени ласкают темнеющее неподвижное небо, которое неспешно поглощали серые рваные облака.

Тучи отражались в море, которое медленно сливалось с горизонтом. Порывы ветра рисовали рябые узоры на зеркальной глади воды. Скалы приобрели своеобразный оттенок, тенями вырисовываясь на фоне тонущего рассвета. Ветер, словно возница, порывами подгонял облака к тающей линии горизонта. Казалось, тысячи душ оторвались от земли и улетали в вечность…

Я смотрела туда, куда вместе с облаками ветер гнал мои мысли. Это был один из тех редких моментов, когда мысли просто не могли соединиться. Исчезли и чувства. Осталось только одинокое ощущение холодного ветра на руках.

Воздух накалился и тяжелым сгустком энергии опускался на землю. Мне вдруг показалось, что сквозь свист ветра я услышала далекий, гулкий раскат: это возница плетью ударил по голым высоким скалам.

На какую-то долю секунды все стихло. На мир опустилось удушающее безмолвие. Природа замерла в ожидании. Даже море задержало свое прерывистое дыхание. Еще мгновение – и по упряжи из бурых облаков вновь прокатился громозвучный раскат.

– Вот и гроза, – произнес глухой голос за моей спиной. Рубашку Василия разрывал ветер.

– Мне кажется, нужно собрать немного сухих дров, пока буря не разыгралась, – сказала я, невольно обрадовавшись тому, что мы были наедине, – а то мы не сможем разжечь костер.

– Я схожу, – согласился Василий, застегивая рубашку.

– Я с тобой.

Я аккуратно забросила плед в палатку, так, чтобы не разбудить девочек, и пошла вслед за Василием.

Мы прошли вдоль обрыва и завернули в перелесок, который находился достаточно далеко от палаток, однако здесь было много сухих веток, которые избавляли от надобности ломать деревья и кусты.

Чувство, будто Василий не принадлежит мне, чувство, которое внезапно поразило меня накануне, теперь казалось нелепым. Как я могла допустить эту мысль? Вот он, воплощение моей жизни, моего детства, идет впереди меня. Вот он, будто почувствовав мое пробуждение, пришедший ко мне. Вот он, знающий меня, не стеснявший и не стесняющийся, уверенный, сильный. Я смотрела на его крепкую родную спину, скрывающуюся за тонкой рубашкой, загорелые руки, открытые до локтей. Я знала тогда, что руки эти спасут, помогут, защитят. Я знала. Но эгоистично, самоуверенно, наивно думала, что так будет всегда.

Гроза приближалась, гром становился резче и отчетливее, почти сразу сопровождая своим гулом яркие вспышки молний.

– Сейчас польет! – крикнула я, стараясь перекричать шум ветра, который гнул тонкие деревья и бил в лицо. На мой лоб упало несколько крупных дождевых капель.

– Иди обратно! – сказал Василий, жестом останавливая меня.

– Ну уж нет!

Рассвет совершенно скрылся за тучами, потемнело. Верхушки деревьев прогибались под порывами ветра. Утро в одно мгновение утратило свою живость, словно некая сила вытянула из него всю жизнь.

Мы собрали связку сухих веток и только хотели вернуться обратно к палаткам, как по темно-зеленым листьям деревьев и кустарников забарабанил дождь. Черные глаза Василия блеснули. Он вдруг взглянул на меня:

– Бежим! – и внезапно схватил меня за руку.

Настоящий теплый июльский ливень, какой бывает только на юге, вдруг обрушился на побережье. Деревья прогибались под тяжестью воды, которую низвергало тяжелое небо. Серая стена скрыла море и горы, горизонт тонул в акварельной пелене дождя. Все вдруг исчезло, утонуло, испарилось. Не было теперь ни гор, ни моря, ни неба. Дождь хлестал в лицо, волосы сразу же прилипли к спине, светлый сарафан мокрой тряпкой повис на моем теле, а босые ноги скользили по траве. В своей руке я чувствовала горячую сильную руку, крепко сжимавшую мои мокрые белые пальцы. Мы выбежали из перелеска и неслись теперь через поле в сторону отвесной скалы, в нише которой можно было укрыться.

Мы бежали, желая спастись от стихии, внезапно настигшей нас, в то же время упиваясь этой стихией, частью которой мы стали. Сумасшествием было бегство под открытым небом, под градом ливня, треском грома и раскалывающими небосвод молниями. Совершенно невозможным, нереальным казался этот шторм, столь несвойственный этому времени суток. Но шторм этот, стихия, которая обрушилась на нас из грозной колесницы небосвода, будто превратила реальность в дымку того сна, что является нам за несколько мгновений до пробуждения, когда, просыпаясь, мы все еще лежим с закрытыми глазами, стараясь ухватить его обрывки, растворяющиеся и ускользающие от нас в ярком, живом свете утра. Послевкусие же этого сна сопровождает нас потом весь день, и, закрывая глаза, мы не раз еще возвращаемся в тот мир событий, который нарисовало нам наше воображение.

Много раз потом я мысленно возвращалась к тому дню, который мог – я знала это! – мог изменить дальнейший ход моей жизни. Много раз я прокручивала в своей памяти то призрачное утро, разрывавшее мир громом и щедро, изобильно низвергавшее на землю казавшийся бесконечным поток дождя. Казалось, неведомая рука соединила в той утренней стихии две заблудшие, одинокие, юные души, на заре своей жизни жаждущие, бессознательно ищущие чистой любви, инстинктивно чувствующие, что она где-то рядом, что достаточно протянуть руку, чтобы прикоснуться к тому, что иные ищут всю жизнь и не находят. Но человеческой природе свойственны страх, недоверие, сомнение, которые время тщательно шлифует, события которым придают блеск, а жизнь крепко вставляет в души людей. Страх быть неуслышанным, непонятым, ненужным – страхи, порожденные гордыней, себялюбием, – страхи, которые надо бы побороть искренностью, самопожертвованием, самоотречением, убрать, изничтожить как побочное явление, ненужный мусор, засоривший механизмы души. Но это требует усилий, работы над собой, это требует мужества. Понимала ли я это в семнадцать лет? Конечно нет.

Любые отношения между людьми, будь то дружба или любовь, требуют колоссальной работы и труда, самоотдачи, самопожертвования. Нельзя иметь друга, не жертвуя, не отдавая безвозмездно. Дружба – непрерывная самоотдача. Собственничество, эгоизм, всепоглощающие «я» и «мое» не являются атрибутами любви к ближнему!

Я бежала сквозь стену дождя, бежала, крепко держась за смуглую руку; вода заливала мои глаза, струйкой стекая по губам, попадая в раскрытый в улыбке рот. Я улыбалась Василию, который, прижимая охапку намокших веток к груди, бежал впереди, изредка обращая свое сияющее мокрое лицо ко мне. Ветер, резаными волнами хлеставший деревья, на открытом пространстве свободно рассекал стену из дождя, подгоняя нас вперед. А мы бежали, бежали, бежали…

Наконец достигнув холодной стены, навесом укрывшей нас от ветра, Василий откинул в сторону мокрые ветки и увлек меня вглубь пещеры.

Вода ручьями бежала по его взъерошенным волосам, лицу, рукам. Рубашка облепила его тело, обозначив загорелую рельефную грудь и сильные руки. Василий прислонился спиной к каменной стене, увлекая меня за собой. Полотно из дождя скрыло от нас деревья, поле, горы. С каменного навеса ручьями текла вода, а за ним единым серым холстом сливались небо и дождь.