Я сорвала лист и пальцем проткнула на нем три дырки. Лист оказался слишком маленьким для таких отверстий и порвался. Я сорвала лист побольше, аккуратно проделала глазки и ротик и показала мальчикам то, что у меня получилось. Митя тоже решил сорвать лист: дернул ветку, куст задергался и ветка громко хрустнула. Женщина обернулась. Мы замерли, съежившись за кустарником. Женщина положила книжку в сумку, поднялась со скамейки и направилась обратно по тропинке мимо нас. Мы ждали, пока она отойдет подальше, но женщина, выйдя на главную аллею, скоро исчезла.

Коля выскочил из кустов, Митя ринулся за ним с криком «быстрей!», я сделала шаг за Митей, но потом мое внимание привлек зеленый лист, который я все еще сжимала в руке. Я утратила бдительность, нога зацепилась за толстую ветку кустарника, и, потеряв равновесие, я на скорости вылетела на булыжники тропинки.

Первое, что я почувствовала, – это вязкую кашицу в руках. Во вспотевших ладошках лист завял и сморщился.

Мама!

От испуга я сначала не поняла, что произошло. Я сидела на холодной дороге, голова кружилась, меня затошнило. Ко мне подбежали мальчики, поставили меня на ноги, и тут я почувствовала острую боль в ноге. Я не могла стоять – правая нога не слушалась. Она на глазах начинала распухать. Странно вывернутая стопа, побелевшая, начинала синеть. Ладони сильно жгло, лист побагровел.

Коля куда-то убежал, а когда вернулся, то привел с собой невысокого темноглазого мальчика. Все происходило как в тумане. Меня кто-то взял на руки и посадил на скамейку, где несколько минут назад сидела женщина. Кто-то взял мою ногу – я почувствовала резкую боль. Только не говорите маме…

Только не говорите маме!

Я не могла допустить, чтобы мама узнала о том, что я наделала. Тугой комок подступил к моему горлу. Я не могу заплакать сейчас, здесь. Я не могу заплакать! Мне было стыдно и больно. И все же я почувствовала помимо моей воли стекавшие по щекам слезы. Глаза набухли, я пыталась унять рефлекторные всхлипывания. Незнакомый мальчик стирал с моего лица грязь, слезы проделывали на пыльных щеках светлые дорожки. Я начала икать, прилагая немалые усилия, чтобы сдержать поток.

Я не могу плакать! Мне нельзя домой! Вот все пройдет, и я пойду…

Так мы просидели до наступления сумерек. Меня обнимали незнакомые руки, а я, съежившись, прижималась к тощей мальчишеской груди, впившись ногтями в здоровую ногу. Коля сидел у моих ног, а Митя отгонял от меня комаров. «Почему такой короткий день? – думала я. – Еще бы чуть-чуть, и нога бы зажила, и я, как будто ничего не случилось, пошла бы домой…»

К маме меня доставили на руках. Мама в ужасе вскрикнула, изменилась в лице. Дома поднялась суета. Дедушка весь вечер ругал мальчишек, мама ругала себя за то, что не уследила. А я дала волю слезам. Я в голос ревела, не отвечая на вопросы. Ревела от боли, от обиды на себя и на булыжники. Ревела, потому что ревела, когда не хотела реветь. Как же было стыдно плакать на глазах у всех!

Меня отвезли в больницу. Оказался сильный вывих стопы. Когда дома рана была тщательно промыта, корка, образовавшаяся на ноге, смылась, и из раны пошла кровь. Врач, осматривавший меня, с трудом мог дотронуться до стопы – я не давала. Лодыжка стала слишком чувствительной. Рана была слишком глубокой и слишком болезненной. Слишком живо было воспоминание о зеленой кашице в руках.

Тем летом я больше не видела ни Коли, ни Мити, ни незнакомого мальчика. Дедушка не пускал их на порог своего дома. Но на следующий год, в первый же день нашего приезда, мальчики, все трое, постучали в дверь, и их впустили.

Я снова вышла на улицу. От прошлого лета остался только сморщенный маленький белый бугристый шрам на лодыжке.

Вася – так звали того смуглого незнакомца – спросил, как поживают мои ножки, и стал, смеясь, рассказывать о взъерошенном, перепуганном Коле, прибежавшем к нему в тот злосчастный обед, о моих гордо сжатых губках и похвальной выдержке. Упоминание о моей слабости и о том, что я при этом взрослом парне дала возможность слезинке скатиться по моей щеке, кольнуло меня, но я шла и смеялась, как смеялись Коля и Митя, потому что рассказ незнакомого Васи был искрометен и весел, словно речь шла о том, как он на днях ловил рыбу.

Они повели меня по оливковой аллее, по синему перелеску у подножия горы, они пустили меня в обитель своих мальчишеских грез, открыв мне свое тайное убежище – маленькую бухту с отколовшимися каменными глыбами, что были подобны застывшим слезам горы, скатившимся когда-то горящими каплями в холодные воды моря.

Коля – мечтатель, всегда стремился к идеалам, жаждал открытий. Его привлекали нововведения и реформы. В двенадцать лет он уже интересовался не только установленным устройством самолетов, но и тем, чем можно было дополнить положенную конструкцию. Он жил будущим, жил мечтами, мыслями, расчетами. Из худощавого мальчишки он превращался в длинноногого юношу с узкими очками на переносице. Его дед, генерал Советской Армии, мечтал видеть во внуке кандидата технических наук. Исполненный желаний, взращенный в атмосфере повиновения, привитый отцовскими наставлениями, Коля рвался к учению, книгам, знаниям. Но это не делало его скучным для компании менее просвещенных умов. Он был развит, интересен для девичьего ума, привлекал живостью и простотой в общении.

В отличие от темпераментного Мити.

Идиллию нашей веселости разбавляла лепта Митиной азартной заносчивости. Вспышки детской ярости блекли в окутанных безудержным весельем глазах, но, взрослея, я все чаще находила его необоснованно вспыльчивым. Митя приходил в ярость от малейшего непонимания с нашей стороны: начиналась стычка, исход которой решали мои встречные выпады. Обычно все заканчивалось смехом и шутками. Обычно, но не всегда.

Мне запомнился один теплый августовский день. Я лежала под раскаленными лучами южного солнца, голову мою накрывала шляпка. Горячая галька приятно обжигала вытянутые пальцы ног, и я думала о том, как, наверное, горячо глазунье жариться на раскаленной сковороде.

Волны ласково набегали на берег, крик чаек услаждал слух. Рядом постукивал камушками Коля, складывавший их вокруг полей моей шляпки. Я лениво привстала и, облокотившись на локти, стала наблюдать за тем, как Митя брасом плывет от берега. Среди серебристых переливов то появлялась, то исчезала его загорелая спина.

Коля поднялся и направился к морю, когда из фургона вышел Вася. Вышел как-то по-особенному быстро.

– Где Дима? – Сквозь его кудрявую челку просматривался нахмуренный лоб.

– Вон… – Коля озадаченно кивнул на спину друга, которая то и дело мелькала над беспокойной водной гладью. – А что случилось?

Вася, не ответив на вопрос Коли, подошел к самой кромке воды. Он был чем-то встревожен и даже сердит. Я села и сняла шляпу. Что могло так разозлить его? Шум волн заглушил крик Васи. Через какое-то время Митя вышел из воды и, положив руки на пояс, приблизился к нему. В позе Мити чувствовался вызов. Я поднялась и направилась к ним.

– Ничего страшного не случилось. – Вид Мити был схож с видом пантеры перед прыжком. – Ты здесь не указ, ясно? – выплюнул он слова. – Мы все равны.

– Что произошло? – спросила я.

Солнце слепило меня, так что я прищурила глаза, глядя на молодых людей, напоминавших мне разъяренных фазанов.

Оказалось, что у Васи из фургона пропал набор инструментов с ключами, трещоткой и несколькими торцевыми головками. На пляже этом, кроме нас и отца Васи, никто не бывал, и Вася быстро нашел объяснение пропажи.

– Ты в этом уверен? – Я вопросительно взглянула на Васю. – Но этого не может быть. Сюда никто не ходит…

– Теперь ходит.

– В каком смысле? – нахмурилась я.

Митя тряхнул белокурой головой и пошел на берег.

– Дим, я не понял ничего… – Коля развел руками, проводив Митю недоуменным взглядом.

– Что вы всё строите из себя Тарзанов в заповедном лесу! Что за тайна эта бухта? Подумаешь! – Дима презрительно сплюнул.

– Он привел сюда Вадима с его компанией. – Вася расправил плечи, хмуро взглянув на друга. – Я прав, а, Митяй? – чуть повысив голос, спросил он. – Они тут покутили в ночной тиши и разошлись. Или, может, не первый раз, а, Дим?