– Так вот, хочу вам сказать, – улыбнулся дед, с довольным видом отодвигая от себя пустую супницу, – что блюдо это отменное.

Только мама хотела встать, чтобы собрать тарелки и принести чай, как бабушка проворно поднялась из-за стола и, жестом остановив ее, ловко поставила пустые супницы на поднос и убежала на кухню.

Дед откинулся на спинку стула и, скрестив на широкой груди руки и задумчиво приложив кончик указательного пальца правой руки к губам, устремил внимательный, задумчивый взгляд на плетеный виноград, что обвивал ограждение веранды. Я хорошо знала этот его жест.

– Утром Миша заходил, – наконец произнес он, переводя взгляд на нас. – Так вот, Женечка, помнишь, у тебя в классе учился такой Генка А.?

– Может быть, Гоша? – уточнила мама. – Ты имеешь в виду сына директора швейной фабрики?

– Да-да. А может быть, и Гоша. Я уж не помню…

– Ну, – утвердительно кивнула мама.

– Они вот жили внизу, через улицу, – дед кивнул в сторону и медленно, с расстановкой, заговорил: – В армию он не пошел – уж не знаю, что там да как. Кое-как окончил институт, года через два женился. А он ведь парень ста-атный, здоро-овый такой. Ну, ты и сама помнишь. Старший А. его сразу на фабрику устроил. Гоша квартиру в Ялте купил. Двое детишек у него… Вот, наверное, Машенькины ровесники – может, чуть постарше… – Дед замолчал и снова обратил свой взор на сад, где весело заливались птицы, словно уже закончил рассказ, но потом произнес: – А жена у него бухгалтером в управе работала.

– Да, я помню ее. Маленькая такая, невзрачная. Все еще удивлялись, как она замуж удачно вышла.

– Да, удивлялись, – вздохнул дед. – Так вот, года три назад старший А. дом построил. Большо-ой дом, в три этажа.

– Я помню, ты рассказывал.

– Да-а… А сегодня Мишка говорит, на той неделе сожгли дом. Ничего не осталось.

– Да что ты?! – воскликнула мама. – Как же это?

– А не знает никто, – пожал плечами дед. – Средь бела дня все случилось, а никто ничего не видел. Старший А. с женой в тот день уехали куда-то, а вот внучка дома осталась. Видно, не знали, что дома есть кто-то, – чуть ребенка не убили. Она еле выскочить успела, да тут же все и рухнуло.

– Кто же поджечь мог?

– Женечка, а кто мог? – с горечью в голосе проговорил дед, подавив глубокий вздох. – Кто угодно. Старший А.-то какие дела в свое время делал! И ведь люди не задумываются о том, какие могут быть последствия.

– Да ну, папа, о чем ты, – махнула рукой мама.

– Женечка, сколько людей-то из-за него пострадало, – протянул дед, как будто не замечая слов мамы.

– А что этот старший А. делал? – спросила я, все это время молча слушая рассказ деда.

– Машенька, а что он делал… Непорядочный был человек. И должность его непорядочным путем заработана. А что должность?.. Она вот сегодня есть, а завтра ее нет. Ведь все проклинали его. А ненависть… – Дед выпрямился, расправив широкую грудь. – Человек может быть беспочвенно нелюбим, он может не нравиться, но просто так быть ненавистным не может никто. Ненависть – она не берется из неоткуда и не уходит в никуда.

– А бывает и другое… – глубоко вздохнув, протянула мама. – Бывает, что в человеке возникает ненависть, порожденная завистью.

– Всякое бывает, Женечка. Только вот что хочу сказать… – Дед внимательно посмотрел на маму: – Делая недоброе, добра не наживешь.

– Да ну, нашли, о чем говорить, – сказала бабушка, заходя на веранду с большим подносом в руках и широкой улыбкой. – Нужно только хорошее помнить и обиды в душе не держать. Счастливый человек плохих поступков совершать не станет. Не от большого счастья дурные дела делаются. А несчастливые заслуживают только жалости и требуют от нас еще большей к ним любви.

– Но так нельзя сказать однозначно, – возразила я. – Например, по вашим рассказам, прабабушка лечила людей и помогала обездоленным, она была очень доброй, но ведь ее нельзя было назвать счастливой? В детстве – революция, в молодости – война, зрелость – послевоенное время. Разве знала она, что такое счастье?

– Знаешь ли ты, чем отличается счастье от радости? – мягко спросила меня бабушка, разливая по чашкам золотистый чай.

Я не нашлась с ответом и вопросительно посмотрела на нее. Тогда бабушка тихо сказала:

– Счастье – это состояние души, радость же – состояние твоего рассудка.

Тогда смысл ее слов был не до конца понятен мне. Раньше я не задумывалась над тем, что такое счастье, но мне казалось, что крайне неразумно различать такие понятия, как счастье и радость. Восторг, радость и счастье были для меня тождественны. Мне думалось, что одно не может существовать без другого, и высказанная бабушкой мысль об отношении этих чувств к противоположным областям человеческого существа была для меня нелепостью.

Что же касается бумеранга жизни, то и здесь я придерживалась иного мнения. Другими словами, в связь между грехами отцов и расплатой сынов я не очень-то верила. Во мне говорил маленький жизненный опыт и та пыль обыденной жизни, которая повседневно стояла перед моими глазами. Я не углублялась в философские рассуждения о том, воздастся ли Альке из 11 «А» за то, что в пятом классе она облила мой портфель чернилами, – я просто мечтала о том, что в тридцать она будет мыть полы в моем офисе на двадцатом этаже.

Все, что я видела вокруг, говорило о безвозмездности воровства, лжи и лицемерия. Из того, о чем между собой говорили родители, я знала, что большие деньги честным путем заработать невозможно. О том, чем занимался мой отец, я знала мало. Мне, собственно, было это безразлично. Однако ставить его честность и порядочность под сомнение было для меня недопустимо. Он занимался бизнесом, который не затрагивал интересы пенсионеров, инвалидов или сирот. Отец имел дело с людьми такого же достатка, как и он сам. Но нередко в его рассказах мелькало нелестное мнение о его коллегах, которые обманывали своих вкладчиков, давая им неверные сведения, или же совершали фиктивные сделки, вводя в заблуждение друг друга. Но, имея большую прибыль, полученную на основе обмана или же более тягостного преступления, они не несли больших убытков в виде ударов кулаками судьбы, а жили себе пресчастливо в пятиэтажных особняках на окраине Санкт-Петербурга. Ну а что творилось за четырехметровыми заборами каменных душ, не мог сказать никто.

– Хорошо, пусть так, – сказала я. – Но можно ли помнить только хорошее? Если забывать о нанесенных обидах и по-христиански подставлять вторую щеку, тебя съедят на следующий же день. Эта заповедь не подходит для современной жизни.

– Когда-нибудь ты непременно поймешь ее смысл, – ответила бабушка.

– Если бы все люди следовали общечеловеческим законам, в мире не было бы хаоса, – внезапно сказал Василий, который внимательно следил за разговором, медленно поглаживая ручку чашки. – Но это невозможно, потому что такова сущность человека. Им правит чрезмерное себялюбие и жажда превосходства над другими. Но, по сути, не важно, что происходит вокруг. Главное – в любой ситуации самому оставаться человеком.

– Это все слова, – фыркнула я. – На практике все по-другому. В большом городе очень сложно быть добрым и всепрощающим. К тому же, если ты не будешь любить себя, как будут любить тебя остальные?

– Если будешь стремиться нравиться всем, завоюешь только презрение, – дед громко отхлебнул чай.

– Мне кажется, от степени любви к себе не зависит степень презрения окружающих, – снисходительно улыбнулась я. – Думается, у людей вошло в привычку – презирать.

– Так вот, суть в том, чтобы тебе не стать этими людьми, – спокойно сказал Василий. – Наличие человечности не зависит от того, в городе ты живешь или в провинции. Это твой внутренний мир, твои установки, не подчиняющиеся внешним факторам.

– Ты уже говоришь о принципах, – возразила я.

– Называй как хочешь. Смысл остается тот же.

– Но как можно отвечать добром, когда тебе откровенно плюют в спину? – непонимающе воскликнула я. – Это же просто глупо. Мне сядут на шею и свесят ножки, вот и все.