Я рассказывала о своей жизни в Петербурге, о больших празднествах, которые устраивались моей семьей и семьями нашего окружения в честь дней рождения, Нового года, Рождества, именин, открытий выставок, подписаний контрактов и других событий, которыми была наполнена суетная жизнь большого города и людей, занятых крупным бизнесом. Я хотела посвятить Вадима в тот блеск и непринужденность, которыми полнились мои дни в Петербурге и которые здесь казались далекими и нереальными, подобно яркому и призрачному сну. Люди, улицы, дома, деревья, мысли, чувства, одежды, желания, потребности, пища, книги, ценности – здесь, на полуострове, все терялось, под воздействием каких-то необычайных сил солнца, моря, гор происходили метаморфозы, которые преобразовывали все это, представляя в совершенно ином свете. Я говорила о том, чего, мне казалось в ту минуту, не существовало вовсе, словно всю свою жизнь я придумала мгновение назад. И человек этот, шедший рядом со мной, внимательно слушал меня, проявляя искренний интерес к тому, что и саму меня переставало интересовать, когда я была здесь.
Потом Вадим заговорил о себе. Сперва на встречные вопросы он отвечал односложно, будто подбирая слова. Затем ответы его стали более пространными.
Он говорил так, словно именно в эту самую минуту он сам узнавал себя. Слова лились путаной, бессвязной речью. Он говорил о матери, которая была на пять лет старше его отца; о маленькой сестре, которая всю жизнь находилась на его попечении, потому что родители были заняты своей жизнью; о школе, в которой он не успевал учиться. Потом он рассказал мне о том, как впервые попробовал курить, и как дурман завладел им, и как он погрузился в тот призрачный, туманный мир, в котором кажется все легко и не важно. И как болит голова после полета в этот мир и возвращения на землю. Он рассказывал, как впервые в четырнадцать пришел к металлу, он рассказывал о тех людях, что встретились ему и что услышали и поняли его, и о том, как мало в мире людей, способных услышать, понять и не осудить.
Потом, просветлев, он сказал, что пишет музыку и стихи и что обещает сыграть мне и прочитать свои стихи. Он говорил, что люди знают его не таким, каков он есть на самом деле. Люди жестоки, и, по его словам, нужно стать глупым и бездарным, равнодушным к происходящему человеком, чтобы быть счастливым среди них, пользуясь исключительно чувственным восприятием и не анализируя происходящее.
Он хотел, чтобы я узнала его историю от него же самого, узнала его таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким его видели другие. Я слушала его, и мне становилось жаль его. С каждым словом его в моей душе рождалось чувство тонкое, глубокое, опасное – чувство жалости. Мне хотелось понять его, и я понимала его. Мне хотелось утешить его, и я коснулась его в знак того, что он не один теперь, как привык думать, но что теперь у него буду я, если он доверится мне.
Всеми своими силами, чувствами и мыслями я хотела поддержать в этом человеке то, к чему иные не приходят никогда, – стремление возродить свою душу. Я видела эту жажду в нем, этот крик о помощи в его серо-зеленых бездонных глазах, в его затуманенном взоре, устремлявшемся в пространство при воспоминании о прошлом.
Этому молодому здоровому человеку было всего двадцать лет, но за его плечами, казалось, была целая жизнь. Душа его уже успела испытать тот подъем и пик своего существования, после которых начинается период упадка и скорой смерти. Глубокая, чувственная, она не нашла себе применения, опоры. Она искала, любила, страдала – и в итоге разбилась, слишком скоро потревоженная соблазнами и страстями. Это был обыкновенный человек – человек ищущий, человек цепкий, человек, со всеми присущими ему пороками и добродетелями.
И теперь человек этот, инстинктивно нашедший чистую твердую опору, неосознанно просил меня о помощи. В том, что он говорил мне, в том, что он рассказывал мне о своем прошлом, признавая всю низость своего прежнего существования, были глубокое раскаяние и жажда возрождения. Приоткрывая завесу своего прошлого, он тем самым раскаивался в своих былых мыслях, желаниях и страстях.
Его прошлое, наполненное образами того, от чего я была далека, пугало меня. Я не знала той жизни, в которой вырос он, я не знала тех отношений в семье, где каждый предоставлен самому себе, к которым он привык. Мне вдруг стало стыдно за то, что я говорила ему о себе. Мне стало стыдно за то, что я могла иметь то, чего не имел и не знал он. Мне казалось, я украла что-то, что не может принадлежать мне одной. Жизнь моя казалась мне незначительной, пустой и в то же время необычайно полной, счастливой. Он искал тепла, искал любви, которой был лишен в детстве, и это самое находило отклик в моей душе.
Он был красив внешне, красивы были его чистые серо-зеленые глаза, в минуты исповеди будто темнеющие под гнетом воспоминаний, как два омута, в водовороте которых кружит раскаяние. Он говорил, что хотел бы быть лучше себя прежнего, и чистые, просветленные помыслы эти добавляли ему еще большее очарование.
В какое-то мгновение я вспомнила Василия, всем нутром своим отвергавшего Вадима. Что знал Вася о душе этого человека? Что вообще можно знать о человеке, не зная, что наполняет его душу? И какую страшную ошибку можно совершить, так опрометчиво осудив человека за его действия, не разобравшись в побуждавших его мотивах.
Вадим не совершал ничего предосудительного. Он просто искал себя и, как и всякий человек, обладающий подвижным и цепким умом, не управляемым мудрой рукой, поддавался первым порывам и искушениям.
Он любил, но любил эгоистично; он дружил, но дружба его была поверхностна, недоверчива. И о нем сложилось нелестное мнение как о человеке без принципов и моральных устоев, праздном, нечестном, себялюбивом.
Были ли те люди, осуждавшие его, честны? Обладали ли они высокими моральными принципами? Не заботила ли их мысль в первую очередь удовлетворить свое «я», нежели услышать или хотя бы попытаться услышать чужое? Пробовали ли те люди хотя бы несколько минут всей своей жизни прожить чужими заботами и тревогами? Поднимался ли хотя бы раз в их сознании вопрос о своей душе: что питает ее и чем она живет? И одно то, что этот человек задумался над своею жизнью и раскаялся в ней, оправдывало его тогда в глазах тех, кто жил, питая душу осуждением, а разум – презрением.
Зачем он говорил мне все это? Чтобы я узнала его? Я ему нравилась, но не каждый человек, которому ты понравишься исключительно внешне, будет знакомить тебя с той темной стороной своей души, где хранятся самые заветные желания и самые сокровенные тайны.
Человек этот, изначально обладавший чистым, ясным умом, стремился к свету, но не встретил еще на своем пути того, кто был бы способен откликнуться на немой зов его души. Его окружали люди самые обыкновенные, с простыми мыслями, не обремененными философскими изысканиями. И откликались они на самые низменные из потребностей человека, с готовностью удовлетворяя их.
Человек этот любил, но любовь насыщала только плоть его, оставляя душу опустошенной. Человек этот дружил, но дружбу встречал такую, в основании которой был какой-то интерес, но не любовь и самоотречение. Человек этот обижал, потому что его обижали. Человек этот крал, потому что ему никто не сказал: «Будь честен». Человек этот искал, подобно слепому, но натыкался на пустоту. И его осудили, и судьей его было общество, не нашедшее в себе умения дружить, любить, мыслить, – общество, само поощрявшее в человеке эти первобытные инстинкты, поставившее его в условия выживания, приспособления, притупления чувств, мыслей, морали. Душа его не находила большего, довольствуясь малым.
И говорил он мне это не потому, что я была красива, или умна, или высокоморальна, а просто потому, что человек этот дошел до высшей точки своего отчаяния. Он так долго искал выход для себя, что рассказал обо всем, что накопилось в нем, мне – человеку новому, чистому, наивному, совсем еще ребенку, – человеку, которого он, возможно, никогда больше не увидит, – человеку, который увезет его жизнь с собой далеко отсюда, похоронив ее в глубине своей памяти. И он уже понимал это.
