Я неслась от берега, как когда-то уплывала та девушка. Я словно спасалась от чуждого мне мира великанов и могучих тел. Я спасалась. Подумав об этом, я взглянула на Василия. Ветер ласкал его крепкое тело, солнце обжигало его загорелые плечи…

И все же как странно было видеть его таким… Быть может, я тоже так изменилась? Я всегда чувствовала себя слишком неокрепшей, слишком маленькой. Находясь с Василием так далеко от берега, я испытывала чувство защищенности и ощущение свободы. Свобода давалась мне природой, свобода естественная. А защиту мне обеспечивало уединение. Я неосознанно воспринимала Василия как часть себя, я была полноценна и защищена. В те минуты я была счастлива. Мне казалось, что все, что происходило там, на берегу, было не со мной, это была не я. Мои переживания и страхи, люди, мысли – они нереальны. Я здесь, сейчас. Я, Маша Корчагина, сильная, здоровая, полная жизни. Я не имею страхов, я живу, как должен жить человек, – свободно и независимо. Мой долг – жить. Жизнь дана Богом, я ощущаю ее полноту, высшую точку ее бытия. Все вокруг меня возвышенно. Благодатный восторг заполняет сердце, душа вдохновлена силой природы, силой Бога. Как чудесно, необыкновенно жить! Какое чудо сама жизнь!

Василий управлял спасительной лодкой, направляя ее против золотого солнечного диска. Небо розовело: нежно-голубое, оно уже было подернуто золотистой дымкой. Как скоро здесь кончается день! Как быстро жадные горы поглощают солнце! Как мало часов дано нам на жизнь! Ночь забирает тело, не позволяя душе в полной мере насладиться жизнью. Как прав был Лоуренс, утверждавший, что тело – оковы для души!

Василий заглушил мотор. Лодку еще отнесло течением, прежде чем она остановилась и стала мерно покачиваться.

– Это мое любимое место, – сказал он. – Звучит банально, правда?

– Нет… Совсем нет! – восхищенно воскликнула я. – Здесь очень красиво.

Берег, затянутый янтарной пеленой, поднимался вверх, словно крепость для всей скрывающейся за ним земли. Отсюда просматривались маленькие, теряющиеся в пышной зелени крыши домов. Казалось, поселок окружен диким, непроходимым лесом, за которым возвышались башни скал.

Я никогда еще не уплывала так далеко от берега. Зрелище настолько захватывало воображение, что несколько минут мы просидели в молчании, взирая на открывшийся взору мир.

– Ты, наверное, уже успела отвыкнуть от здешних мест, – усмехнулся Василий, нарушив тем безмолвие.

– Когда я в городе, мне кажется нереальным, что есть такой покой и тишина, как здесь, – ответила я. – Но когда я здесь, то я не могу представить, что есть город.

Лодка покачивалась, усыпляюще действуя на сознание. Как хорошо было сидеть здесь, рядом с Васей, и наблюдать за тем, как гаснет день…

– Я иногда вам даже завидую, – призналась я, взглянув на Василия. – Здесь так хорошо, что когда я возвращаюсь домой, тогда я задыхаюсь. Воздух кажется мне настолько пыльным, что нечем дышать.

– Здесь не так весело, как там у тебя, – повел плечом Василий. – Некуда пойти, не на что смотреть.

– Да у тебя здесь лучший театр на свете! – воскликнула я, указывая на отражающиеся от скал лучи заходящего солнца.

– К нему быстро привыкаешь.

– И ты променял бы это место на жизнь в мегаполисе?

– Ни за что на свете! – улыбнулся Василий.

– А Коля с Димой? Они здесь?

– Коля недавно приехал на каникулы. Вместе с Димой он уехал утром в Симферополь. Скорее всего, сегодня ты их не увидишь.

– Бабушка сказала, что часто встречает вас, – хитро подмигнула я.

– Да, мы целыми днями слоняемся по городу… – с иронично-серьезным видом протянул Василий и, прочитав на моем лице недоверие, улыбнулся: – Я иногда захожу к ним. У Петра Матвеича много работы. Огород отнимает массу времени, к тому же у него пчелы, а это тяжелый труд. А в основном я в море или у причала. Сейчас горячий сезон и работы хоть отбавляй. Ведь я занимаюсь экскурсионными перевозками, так что я часто уезжаю утром, а возвращаюсь поздно вечером. Но, слава богу, у меня есть напарник, и мы работаем по сменам. Валентина Санна сказала, что ты приезжаешь первого, и я попросил его заменить меня на пару дней. – Василий театрально подмигнул мне: – Сейчас ты мой вип-турист.

– Звучит многообещающе.

Я посмотрела на Василия.

Степенный, сильный.

Мужчина.

Сердце мое вдруг отчаянно забилось. Я вдруг поняла, что Вася взрослый. Совсем взрослый.

Я неожиданно показалась себе слишком маленькой и незначительной рядом с ним. Мое бледное тело было как будто не к месту рядом с его, пышущим здоровьем и силой.

Мне не хватало Василия, как тонущему не хватает кислорода. Я всегда рассказывала ему все, что происходило со мной в Петербурге, делилась сомнениями и переживаниями. Мне необходимо было разделить с кем-то свои мысли. С кем-то, кто не пустится в нравоучения, не начнет читать лекцию по психологии жизни и социальной адаптации, а просто выслушает и поймет. А он понимал. Он со всей серьезностью слушал меня и тихим, шуршащим голосом по телефону говорил то, что я хотела услышать: все непременно будет хорошо и именно так, как нужно.

С Колей и Митей мне было весело и интересно, они развлекали меня, но мне было неловко рассказывать им о том, что касалось моей души. Что-то подсказывало мне: они не поймут.

С родителями я много путешествовала. Средства позволяли нам часто летать во Францию, Германию, Великобританию, отдыхать на лазурных берегах Италии и Греции. Мне нравилась суматоха сборов и предвкушение эмоций. Моя фотографическая память нуждалась в новых образах, и родители потакали моим желаниям.

Мальчики жили намного скромнее меня. Однажды, увлеченно рассказывая им о своих путешествиях, я уловила в их взгляде что-то, что умерило мой энтузиазм. То было эдакое насмешливое безразличие. Тогда я впервые задумалась над пословицей: «Друг познается не только в беде, но и в радости». В глазах же Васи я видела один только неподдельный интерес: он задавал мне встречные вопросы, расспрашивал о каждой мелочи, и весь облик его дышал живой участливостью.

Однажды я привезла ему небольшой сувенир из Рима – фотографическое изображение Колизея. Он сказал тогда, что повесит его над своим столом и, глядя на него, будет вспоминать меня.

– По телефону ты сказала, что расскажешь при встрече о своей поездке в Вену, – улыбнулся Василий, перехватив мой взгляд. – Когда ты ездила? Весной?

– Точно, – выдохнула я, – совсем забыла! В мае. Мне безумно понравилось!

– Вы ездили втроем?

– Нет, только с мамой. Папа тогда в Копенгаген летал. Это было восхитительно! Знаешь, в самом центре города есть площадь Штефансплац. На ней находится собор Святого Стефана. Он безумно красивый! В готическом стиле. Маме он показался слишком мрачным, а по мне, так это только добавляет ему загадочности. Когда мы пришли, в нем как раз проходила служба.

– Играл орган?

– Да! Знаешь, это было чудесно! Еще мы спускались в пещеру, в которой находится подземное озеро Зеегротте.

– Это то самое озеро с подсветкой?

– Именно! Вода там голубая-голубая!..

– А в Венской опере была?

Мы долго сидели, мерно покачиваясь на волнах. Я говорила о Венской опере с ее золотыми залами, о дворце Лихтенштейн, о венских сосисках и шоколадных вафлях, о засахаренных лепестках фиалок и рычащем динозавре в Историческом музее. Василий с легкой, как будто снисходительной улыбкой внимательно слушал меня, задавая наводящие вопросы и восхищаясь моей памятью на названия мест.

Я много говорила, но слова были как будто не к месту. Я хотела говорить, и в то же время у меня возникло чувство, будто я говорю все не то. Василий слушал, и в глубине души я знала, что значение моих слов не столь важно для него. Он слушал голос – мой голос, – я видела его глаза, жадно устремленные на меня. Все его тело будто впитывало в себя одно мое присутствие. Временами мне становилось неловко под его внимательным, новым, незнакомым взглядом, мысли мои сами собой тонули в его теплых черных глазах, и я теряла нить рассказа. Василий, не замечая моего смущения, задавал вопросы, и я продолжала болтать.