Ссыльного участь, поверь, – неизбывный источник для жалоб;
В этих стихах не я – участь моя говорит.
Если бы родину мне и жену дорогую вернули,
40 Cтал бы весел мой взгляд, стал бы я прежним опять.
Если гнев свой смягчит поражений не знающий Цезарь,
Снова тебе подарю полную радости песнь.
Стих мой бывал шаловлив – шаловливым он больше не будет,
Хватит того, что меня он уж однажды сгубил.
45 Буду я петь лишь о том, что одобрит Цезарь, но ссылку
Пусть облегчит мне и даст хоть от сарматов уйти!
Впрочем, могут ли быть мои не печальными книжки?
Что, кроме флейты, звучать может над прахом моим?
Скажешь: лучше бы ты терпел невзгоды в молчанье,
50 Cкрыл безмолвьем глухим то, что постигло тебя.
Значит, требуешь ты, чтобы стона не вырвала пытка,
Чтобы слезы не пролил раненный тяжко боец.
Сам Фаларид разрешил вопить в Перилловой меди,
Чтобы мычаньем звучал вопль этот в пасти быка.
55 Не рассердился Ахилл, увидев слезы Приама, —
Ты ж мне рыдать не велишь, жестокосердней врага.
Сделали дети Лето одинокой и сирой Ниобу,
Но, чтобы слез не лила, ей приказать не могли.
Жалоба Прокны вовек и стон Альционы не смолкнут,
60 Значит, не зря мы хотим горе словами излить.
Вот почему Филоктет в холодной лемносской пещере
Скалы тревожил не раз, сетуя вслух на судьбу.
Душит стесненная боль, все больше в груди раскаляясь,
Силой ее подавив, множим мы силу ее.
65 Так что ко мне снисходителен будь – иль оставь мои книжки,
Если, читатель, тебе то, что мне в пользу, претит.
Но почему бы они могли претить хоть кому-то?
Разве от них пострадал кто-нибудь, кроме меня?
Плохи, согласен, стихи; но кто их читать заставляет?
70 Брось их, если они разочаруют тебя.
Я их не правлю; но ты не забудь, где они создавались,
Право, они не грубей родины дикой своей.
Рим не должен равнять меня со своими певцами,
А меж сарматов, поверь, буду и я даровит!
75 Слава к тому же меня не прельщает, меж тем, как нередко
Громкой молвы похвала шпоры таланту дает.
Я не хочу, чтобы дух мой зачах меж тревог постоянных,
Что, несмотря на запрет, одолевают его.
Вот для чего я пишу. А зачем посылаю, ты спросишь,
80 Эти стихи? Хоть так с вами побыть я хочу.
2[42]
Все ли еще, когда с Понта письмо принесут, ты бледнеешь,
Все ли вскрываешь его слабой, дрожащей рукой?
Зря ты боишься: теперь я здоров, и тщедушное прежде
Тело, которому труд был непосилен любой,
5 Здесь не сдает; укрепила его привычка к лишеньям,
Или на большую хворь в ссылке досуга мне нет?
Только душа больна, ей время сил не вернуло,
Все еще мучит ее та же, что прежде, тоска.
Думал я: длительный срок затянуться поможет рубцами
10 Ранам – а раны болят, будто я ранен вчера.
Значит, давность целить одни лишь царапины может,
Язва чуть глубже – ее лишь растравляют года.
Чуть ли не десять лет Пеанта сын от ужала
Шею раздувшей змеи раной зловонной страдал.
15 Телеф бы вовсе погиб, безысходным источен недугом,
Если б нанесшей удар не был рукою спасен.
Я о том же молю: если нет на мне преступленья,
Ранивший пусть облегчить раны захочет мои.
Пусть бы, довольствуясь мук моих неполною мерой,
20 Он из пучины отвел малую долю воды.
Сколько бы горечи он ни убавил, останется много,
Каре будет любой часть моей кары равна.
Сколько роз в цветниках, сколько раковин есть у прибрежий,
Сколько зерен таит сон навевающий мак,
25 Сколько зверей по лесам и плавучих рыб под водою,
Сколько режут крылом воздух податливый птиц,
Столько я тягот терплю; пытаться все их исчислить —
Все равно что вести счет икарийским волнам.
Пусть умолчу о бедах в пути, об опасностях в море
30 И о поднявших мечи мне на погибель руках —
Варварский край, у границ необъятного мира лежащий,
Держит меня средь врагов, плотно сжимающих круг.
Место сменили бы мне – ведь ни в чьей неповинен я крови,
Если б твой долг предо мной выполнен был до конца.
35 Бог, на котором все могущество держится Рима,
Часто, врагов победив, к ним милосерден бывал.
Что же колеблешься ты? Попроси – опасности нету:
В мире бескрайнем всех кротостью Цезарь затмил.
Что же мне делать, увы? Отступаются те, кто всех ближе!
40 C шеи хочешь и ты сломанный сбросить ярем?
Где утешенье найти среди бед? Куда мне податься?
Якоря нет, чтоб в отлив лодку мою удержать!
Сам припаду к алтарю враждебного бога, увидишь!
Ведь обнимающих рук не отвергает алтарь.
45 К дальним издали я божествам взываю с мольбою,
Если с Юпитером нам, смертным, дано говорить.
Ты, о державы судья! Храня тебя, боги являют
Нам попеченье свое об Авзонийской земле!
Истинный образ, краса с тобой расцветшего Рима,
50 Муж, чье величье равно миру под властью твоей!
Дольше живи на земле, хоть эфир по тебе и тоскует,
И не спеши вознестись к звездам, сужденным тебе!
Лишь об одном я молю: убавь хоть на малую долю
Молнию! Чтобы карать, хватит остатка ее.
55 Был умерен твой гнев: ты оставил мне жизнь, сохранил мне
Все гражданина права, имени я не лишен,
Не перешло достоянье к другим, и слово указа
Не позволяет мою участь изгнанием звать.
Этих страшился я кар, полагая, что все заслужил я,
60 Но оказался твой гнев легче проступков моих.
Ты удалиться велел, к припонтийским направиться пашням,
Мчащейся в ссылку кормой скифскую резать волну.
Этот приказ и привел меня в край, безотрадный для взгляда,
Где под морозной звездой берег Евксинский лежит.
65 Мучит меня здесь больше всего не всегдашняя стужа,
Не обожженный седым холодом степи простор,
Даже не то, что латынь устам дикарей не знакома
И что над греческим верх выговор гетов берет.
Но что плотным кольцом меня окружают сраженья,
70 Что и за тесной стеной трудно спастись от врагов.
Есть перемирья порой – не бывает надежного мира:
То нападают на нас, то нападенья мы ждем.
Только отсюда бы прочь – пусть хотя бы в Занклейском проливе
Воды Харибды меня к водам стигийским умчат,
75 Пусть хоть на Этне в огне я буду сгорать терпеливо,
Пусть хоть левкадский бог в море потопит меня.
Кары прошу – но другой! Я страдать и дальше согласен,
Но безопаснее край мне для страданья назначь!
3[43]
Нынче – тот день, когда (если в днях я со счета не сбился)
Правят поэты, о, Вакх, твой ежегодный обряд:
В праздничных свежих венках из душистых цветов осушают
Чаши с напитком твоим и величают тебя.
5 Помню, случалось и мне, покуда судьба позволяла,
Гостем, угодным тебе, с ними бывать на пирах.
Ну а теперь берега, где сармат соседствует с гетом,
Держат меня вдалеке под киносурской звездой.
Жизнь, которую я проводил без забот и без тягот,
10 Зная лишь сладостный труд в хоре сестер Пиэрид,
Ныне средь гетских мечей влачу на далекой чужбине,
Вынесши много невзгод на море и на земле.
Случай сгубил ли меня иль богов разгневанных воля,
Иль при рожденье ко мне Парка сурова была,
15 Должен ты был все равно своей божественной силой
Помощь поэту подать, чтущему свято твой плющ,
