7[37]
Дважды ко мне после зим ледяных приблизилось солнце,
Дважды достигло Рыб, путь завершив годовой.
Времени много прошло – а рука твоя и поныне
Все не расщедрится мне несколько строк написать.
5 Что же дружба твоя вдруг иссякла, меж тем, как другие,
Менее близкие мне, письма по-прежнему шлют?
Так почему ж до сих пор, с бумаги срывая оковы,
Все я надеюсь под ней имя твое увидать?
Дай-то бог, чтоб своею рукой писал ты мне часто
10 Письма, а то до меня ни одного не дошло.
Нет, конечно, все так, как молю я! Прежде поверю,
Что у Горгоны на лбу прядями гады вились,
Ниже пояса псы у девицы были и пламя
В теле химеры слило львицу со злобной змеей.
15 На четырех ногах двутелые люди ходили,
Был и трехтелый пес, был и трехтелый пастух,
Гарпии были, и Сфинкс, и род змееногих гигантов,
И сторукий Гиас, и человек-полубык.
Прежде поверю я в них, мой друг, чем в твою перемену,
20 В то, что и дела нет больше тебе до меня.
Ведь между мной и тобой и дорог, и гор не исчислить,
Много меж нами легло рек, и равнин, и морей.
Сотни найдутся причин тому, что хоть пишешь ты часто,
Редко письмо от тебя в руки доходит ко мне.
25 Чаще пиши – и сотни причин победишь, чтоб отныне
Мне не пришлось искать, чем бы тебя извинить.
8[38]
Стали виски у меня лебединым перьям подобны,
Старость меж темных волос белый отметила след,
Слабости возраст настал, года недугов все ближе,
Все тяжелее носить тело нетвердым ногам.
5 Вот теперь бы пора, от всех трудов отступившись,
Жить, ничего не боясь и о тревогах забыв,
Тем, что всегда мне был по душе, наслаждаться досугом;
Тешить изнеженный ум делом любимым подчас.
В доме смиренном моем обитать подле древних Пенатов,
10 Между наследственных нив (отнят хозяин у них!)
И среди милых внучат, у жены любимой в объятьях
Стариться в отчем краю, мирный приют обретя.
Прежде надежда была, что так пройдет моя старость:
Годы преклонные я так провести заслужил.
15 Но рассудилось иначе богам: проскитавшись немало
По морю и по земле, я к савроматам попал.
В доки уводят суда, когда расшатала их буря,
В море открытом тонуть их не оставит никто;
Чтобы побед былых не срамить внезапным паденьем,
20 Щиплет траву на лугу силы утративший конь;
Воин, когда по годам он уже не годится для службы,
Свой посвящает доспех Лару старинному в дар;
Так и ко мне подошло уносящее силы старенье,
Срок наступил получить меч деревянный и мне.
25 Срок наступил не терпеть чужеземного неба суровость,
Жгучую не утолять жажду из гетских ключей,
Но или в Риме жить, наслаждаясь его многолюдством,
Иль удаляться порой в тихие наши сады.
Раньше, когда душа не предвидела будущих бедствий,
30 Так безмятежно мечтал жить я на старости лет.
Но воспротивился рок: облегчив мне ранние годы,
Он отягчает теперь поздние годы мои.
Прожил я дважды пять пятилетий, не зная урона,
Жизни худшую часть, старость, несчастья гнетут.
35 Мета была уж близка – вот-вот, казалось, достигну,
Но разломалась в куски вдруг колесница моя.
Быть суровым ко мне я того, неразумный, заставил,
Кто на бескрайней земле кротостью всех превзошел.
Пусть провинность моя победила его милосердье,
40 Но ведь не отнял же он жизнь за оплошность мою!
Правда, обязан ее проводить я под северным небом,
Там, где Евксинской волной справа омыта земля.
Если бы мне предрекли такое Додона и Дельфы,
Я бы недавно еще их празднословными счел.
45 То, что прочнее всего, скрепи адамантовой цепью —
Все Юпитер своим быстрым огнем сокрушит.
То, что выше всего, перед чем ничтожны угрозы,
Ниже, чем бог, и всегда силе подвластно его.
Знаю, часть моих бед на себя навлек я пороком,
50 Но наибольшую часть гнев божества мне послал.
Пусть же несчастий моих пример вам будет наукой:
Милость старайтесь снискать равного мощью богам.
9[39]
Если допустишь ты сам, если можно, имя я скрою,
Чтобы злые твои канули в Лету дела.
Пусть лишь мое победят милосердье поздние слезы,
Только открыто яви знаки раскаянья мне!
5 Только себя осуди, пожелай изгладить из жизни
Время, когда одержим был Тисифоною ты!
Если же этого нет и меня всей душой ненавидишь,
Пусть обида моя меч против воли возьмет.
Да, сослали меня на край вселенной – так что же?
10 Руки дотянет к тебе даже отсюда мой гнев.
Знай, если раньше не знал: все права оставил мне Цезарь,
Я только Рима лишен – в этом вся кара моя.
Впрочем, будет он жив, так и в Рим я вернуться надеюсь:
Молнией бога сожжен, дуб зеленеет опять.
15 Да и не будь у меня никакой возможности мщенья,
Музы прибавят мне сил, музы оружье дадут.
Хоть и живу я вдали, у скифских вод, где над нами
Близко созвездий горит незаходящих чета,
Но средь бескрайних племен разнесутся мои возвещенья,
20 Будут на целый мир жалобы слышны мои.
Что ни скажу, полетит далеко на восток и на запад,
В странах восхода внимать будут закатным словам,
Буду сквозь толщу земли и сквозь глуби морские услышан,
Отзвуком громким в веках каждый отдастся мой стон,
25 Так что не только твое о злодействе узнает столетье:
Между потомков всегда будешь виновным ты слыть.
Драться тянет меня, хоть бычок я еще и безрогий,
Да и хотел бы совсем нужды в рогах не иметь.
Цирк еще пуст, но бык уже роет песок, распаляясь,
30 Оземь копытом стучит, в ярости громко ревет…
Нет, я дальше зашел, чем хотел! Труби отступленье,
Муза, покуда ему имя возможно скрывать!
10[40]
Тот я, кто некогда был любви певцом шаловливым,
Слушай, потомство, и знай, чьи ты читаешь стихи.
Город родной мой – Сульмон, водой студеной обильный,
Он в девяноста всего милях от Рима лежит.
5 Здесь я увидел свет (да будет время известно)
В год, когда консулов двух гибель настигла в бою.
Важно это иль нет, но от дедов досталось мне званье,
Не от Фортуны щедрот всадником сделался я.
Не был первенцем я в семье: всего на двенадцать
10 Месяцев раньше меня старший мой брат родился.
В день рожденья сиял нам обоим один Светоносец,
День освящали один жертвенных два пирога.
Первым в чреде пятидневных торжеств щитоносной Минервы
Этот день окроплен кровью сражений всегда.
15 Рано отдали нас в ученье; отцовской заботой
К лучшим в Риме ходить стали наставникам мы.
Брат, для словесных боев и для форума будто рожденный,
Был к красноречью всегда склонен с мальчишеских лет,
Мне же с детства милей была небожителям служба,
20 Муза к труду своему душу украдкой влекла.
Часто твердил мне отец: «Оставь никчемное дело!
Хоть Меонийца возьми – много ль он нажил богатств?»
Не был я глух к отцовским словам: Геликон покидая,
Превозмогая себя, прозой старался писать;
25 Сами собою слова слагались в мерные строчки,
Что ни пытаюсь сказать – все получается стих.
Год за годом, меж тем, проходили шагом неслышным,
