Служанка открыла было рот, видимо, хотела что-то сказать про приличия или про то, что ей велено присматривать, но наткнувшись на ледяной взгляд хозяйки, тут же захлопнула его.

— Как прикажешь, госпожа… — пробормотала она, поспешно сгребла своё рукоделие и, шурша юбками, выскочила за дверь, плотно прикрыв её за собой.

В покоях сразу стало тише и спокойнее.

— Вот так-то лучше, — выдохнула Мария Борисовна, откидываясь на подушки. — Несносная девка. Вроде и старательная, а смотрит так, будто я грех какой совершаю.

Она повернулась ко мне, положила руки на свой огромный, обтянутый тонкой тканью живот, и вдруг в её голосе прозвучала чисто женская уязвимость.

— Вот скажи мне, Дмитрий… Что вот в этом может нравиться зрелым мужам? Я же сейчас похожа на… бочку с квасом. Неуклюжая, тяжёлая, ноги отекают. Разве может женщина в тягости быть мила мужскому глазу?

Вопрос был с подвохом. Ответишь честно… обидишь. Соврёшь грубо, не поверит.

— Ты всегда прекрасна, Мария Борисовна, — уверенным тоном произнёс я. — А сейчас, особенно. Ибо носишь в себе жизнь. Для любого мужа, жаждущего продолжения рода, нет картины милее, чем жена, хранящая его будущее. Это не тяжесть, это — благословение.

Честно, сказав это, сам был в шоке от своего красноречия. И комплимент, хоть и витиеватый, зашёл очень хорошо. Щёки княгини чуть порозовели, а в глазах заплясали искорки. И она рассмеялась.

— Льстец ты, Строганов. Но слушать приятно.

— Я лишь говорю правду, — улыбнулся я, беря в руки трубку. — Позволь?

Она кивнула.

Я приложил широкую часть трубки к её животу, а к узкой прижался ухом. Дерево было тёплым.

— Тук-тук-тук-тук…

Сердцебиение маленького человечка было частым, но ровным и сильным. Я перемещал трубку, слушая ритм в разных точках.

— Что там? — шёпотом спросила Мария Борисовна.

— Сердце бьётся правильно, — ответил я, не отрываясь. — Сильно и звонко. Это, безусловно, хороший знак.

В голове на секунду мелькнула непрошеная мысль: чья это кровь? Ивана, властителя Руси? Или Глеба, молодого и горячего сына Ратибора, с которым я видел её? Ответа трубка дать не могла. Да и не моё это дело. Моё дело, чтобы и мать, и дитя выжили.

Я отложил трубку и начал аккуратно прощупывать живот пальцами.

— Потерпи, может быть немного неприятно, — предупредил я.

Мои пальцы искали положение плода. Головка… Спинка…

— Голова младенца уже внизу, как и положено природой. Воды достаточно. — прокомментировал я

Прикинув размеры матки и высоту стояния дна, я сделал вывод.

— Судя по всему, срок уже немалый. Седмиц тридцать пять, не меньше.

— Сколько это? — переспросила она.

— Ещё около месяца, может, чуть больше, и настанет час, — пояснил я.

Закончив осмотр, я выпрямился и посмотрел на неё серьёзно.

— Теперь слушай меня внимательно, госпожа.

— Я слушаю, Дмитрий.

— Первое, — я загнул палец. — Никакого солёного. Рыбу солёную, огурцы из бочки, капусту квашеную, всё убрать со стола. Соль воду в теле держит, оттого у тебя и ноги пухнут, и голове тяжело. Ешь мясо варёное, каши, яблоки печёные.

Она поморщилась:

— Пресно же…

— Зато полезно. Потерпи. Второе, не лежи пластом весь день. Кровь густеет, если не двигаться. Ходи по горнице, но без спешки. А вот на спине долго лежать я тебе запрещаю.

— Почему? — удивилась она. — Самая удобная поза.

— Младенец сейчас тяжёлый, — объяснил я, стараясь подбирать понятные для пятнадцатого века слова. — Когда ты на спине лежишь, он давит на большую жилу внутри, что вдоль хребта идёт. Кровь к сердцу твоему хуже поступает, и тебе дурно стать может, и дитяти воздуха не хватает. Спи на боку.

— На боку… — повторила она, запоминая. — Хорошо.

— И последнее, — я посмотрел на её пояс, который лежал на стуле. — Никаких тугих завязок. Пусть тело дышит свободно. Душегрею не затягивай.

Мария Борисовна слушала меня внимательно, кивая каждому слову. Потом я начал собирать свои вещи, укладывая трубку обратно в саквояж.

— Как там у тебя дела в Курмыше? — вдруг спросила она, не желая отпускать меня так быстро. — Растёт вотчина?

— Растёт, слава Богу, — застёгивая пряжку на сумке, ответил я. — Мастера работают, люди едут.

Было очевидно, что ей скучно сидеть в тереме в четырёх стенах, словно в золотой клетке. Общение с человеком, с которым она давно не виделась и который спас ей жизнь, было для неё словно глоток свежего воздуха.

— Заходи ко мне ещё, — сказала Мария Борисовна, когда я поклонился на прощание. — Буду рада тебя видеть. Просто поговорить. Здесь… здесь иногда так тихо, что слышно, как свечи трещат.

— С удовольствием, госпожа, — искренне ответил я. — Но только если муж твой, Великий князь, разрешит. Без его воли я сюда хода не имею.

Она понимающе кивнула.

— Иди с Богом, Дмитрий.

Поклонившись, я вышел из покоев и аккуратно прикрыл за собой дверь. После чего быстрым шагом, чтобы не задерживаться в неуютных коридорах, направился к выходу.

У крыльца великокняжеского терема меня ждал Богдан. Он держал под уздцы наших коней. Моя сабля была пристёгнута к его поясу рядом с его собственной.

Увидев меня, он не улыбнулся. Хмурый взгляд скользил по снующим вокруг стражникам, словно он ожидал нападения.

Я подошёл, забирая у него своё оружие.

— Всё в порядке? — спросил я, пристёгивая перевязь.

Богдан огляделся, убеждаясь, что рядом нет лишних ушей, и шагнул ко мне вплотную.

— Беда, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел он, подавая мне поводья. — Пока ты там был… Когда Великий князь садился на коня, я был неподалёку, в толпе. Слышал, о чём бояре меж собой шептались, да и клич уже пошёл по рядам.

— Что за клич? — насторожился я.

Богдан посмотрел мне прямо в глаза.

— Говорят, что убийца найден, — быстро проговорил он. — Слух пустили, что за смертью Василия и Андрея Шуйских стоит… Ярослав Бледный.

Я замер, не донеся ногу до стремени.

— Что ты сказал? — с огромным… охреневанием спросил я, глядя на Богдана.

— Дмитрий Григорьевич, я сказал то, что услышал, — повторил десятник. — Когда Великий князь садился на коня, прискакал гонец. Он сообщил, что Ярослав Бледный, когда его пытались схватить, сбежал…

— И что ответил Великий князь?

— Не знаю, не слышал, — мотнул головой Богдан. — Там шум поднялся, крик…

— Ясно, — бросил я сквозь зубы.

Времени на раздумья не было. Я ударил пятками в бока Бурана, и конь, почуяв моё состояние, рванул с места, подняв передние копыта.

— Блять… — вырвалось у меня.

Как бы я ни любил своего жеребца, как бы ни берёг его, но сегодня я гнал его как никогда. Комья земли летели из-под копыт, но мысли неслись ещё быстрее.

Пока скакал, я пытался ответить себе на один-единственный вопрос… Верю ли я, что Ярослав как-то причастен к смерти Шуйских?

Разумеется, нет. Это просто бред. Ярослав, раздолбай, весельчак, местами наивный, но убивать собственных дядьёв? Тех, кто помогал его роду? Ради чего? Власти? Так он никоим образом не может претендовать на власть в роду.

— «Что же там произошло?» — подумал я.

В голове не укалывалось как бояре… Эти шакалы пришли к такому выводу. Им нужны были виноватые, и они нашли самого удобного. Но мне не хватало фактов. Поэтому я гнал коня, нахлёстывая его поводьями, молясь лишь об одном… успеть до того, как начнётся непоправимое.

Когда я вылетел на пригорок перед Девичьим полем, то осадил коня так резко, что тот чуть не сел на задние ноги.

От увиденного у меня перехватило дыхание.

Штандарт рода Бледных стоял на том самом возвышении, где ещё вчера мы проводили стрельбы. Это был господствующий холм и, к слову, отличная позиция.

Я огляделся по сторонам, и не веря своим глазам прищурился, словно от этого начну лучше видеть.